И - не сумел.
Экран погас, и маленькую комнату - комнату, которой на самом деле нигде не было, - поглотила зыбкая темнота.
И хорошо, потому что в темноте никто бы не увидел, как Талер...
У двери было тихо-тихо, лишь ветер касался деревянной крыши, бился в окна и жалобно, жалобно кричал. Помогите, мне тоже холодно, я тоже хочу сидеть у камина, в тепле, и греть озябшие ладони, и щеки, и нос, и...
Она сидела, сжимая костыль. И все острее чувствуя, насколько... беспомощной, медлительной и бесполезной... стала.
- Не волнуйся, - просил ее отчаянно некрасивый мужчина с яркими синими глазами. - Он придет. Он обязательно...
- Я в порядке, - глухо отозвалась она.
Ей было тяжело ходить. Ей было тяжело опираться на чертов неудобный костыль, ей было тяжело переступать со здоровой ноги на искусственную опору. Ей было тяжело; а вот Лаур, Лаур бы мог пройтись по городу, поискать своего командира в темных заснеженных переулках.
Лаур бы мог, если бы у него не было этих синих и ярких глаз, этих каштановых волос и этой смугловатой кожи. Лаур бы мог, если бы не родился в Малерте.
Свободной рукой она - не менее крепко - сжимала его ладонь. Ладонь была широкая, теплая и какая-то чужая.
Лауру было страшно.
Он дрожал, и с каждой минутой все меньше и меньше верил, что...
До рассвета было около трех часов, когда он решил, что пора бы выйти из таверны и потихоньку двинуться к озеру. Приготовить резцы, и молоток, и нож, убедиться, что соперники готовы, обменяться парой шуток с каким-нибудь молодым участником состязаний... словом, пораньше выяснить, что вообще творится у заледеневшей воды.
Тучи пропали, на небо высыпали звезды, и слепая луна покачивалась над ними, как если бы россыпь огоньков была ее поводырем, ее шансом выбраться и дойти до родного дома. Она медленно, очень медленно смещалась, а огоньки - путеводные точки, - продолжали мерцать, довольные, что кому-то пригодились.
Он так увлекся этими звездами, и этой луной, и этими образами, что спустя переулок его ноги запнулись обо что-то весьма твердое, а он даже не успел заметить, что это было.
Заметил уже потом, когда блеклый, остро заточенный камень впился ему в щеку. Оцарапал, но, кажется, насквозь не пробил; и на том спасибо, отчаянно подумал скульптор. И на том спасибо; какого черта лаэрнийцам вообще понадобилось выходить на улицу и сыпать янтарь на снег, какого черта лаэрнийцы вообще...
На этот раз ноги были не виноваты. Мужчина запнулся и без их помощи, потому что янтарь сыпали вовсе не горожане, вовсе не имперцы... да и не сыпали, если быть честным до конца.
У стены дома сидел, низко опустив голову, живой человек. Он тяжело, надрывно дышал, и порой в углу его рта возникали мелкие багровые капли.
Янтарь лезвиями вырос вокруг, словно желая защитить своего неуклюжего хозяина. Словно желая защитить своего раненого, избитого, уставшего хозяина - и потому хищно скалился на любого, кто подходил непозволительно близко.
Янтарь стелился по снегу, вытеснял его, стеблями тянулся вверх. Отращивал когти и шипы, трескался, меняя форму; он тек, и плыл, и подрагивал. Как если бы на землю упал кусочек солнца - и пытался уберечь свои самые ценные фрагменты.
Человек у стены медленно, рассеянно шевельнулся. Поднял руку, отвел со лба черные, как нынешнее небо, волосы; под его ресницами на секунду полыхнула чудесная, очень светлая голубизна.
Человек у стены подался вперед, погладил янтарь по услужливо подставленному хребту. Без шуток - в этот момент, надеясь на ласку, небесный камень больше всего походил на чей-то голый хребет, вырванный из тела.
- Ви... - очень тихо произнес человек. Настолько тихо, что ветер заглушил бы его слова, если бы не боялся метаться по Лаэрне в такое время.
У скульптора давно и безнадежно пересохло во рту. Он пожалел о выпитом вине, и о выпитом самогоне, и о съеденном ужине - и заодно прикинул, не мерещится ли ему вся эта странная картина? После грандиозной попойки - не удивительно...
- Ви, - повторил человек у стены.
И янтарь отозвался.
Мягкий, мелодичный звон до отказа наполнил чертову улицу. И в этом звоне скульптору - если мерещится, то, пожалуй, померещилось, - негромкое: «Эл».
Озеро было далеко.
И рядом с обледеневшей, заколдованной, предназначенной для фестиваля водой - были те, кто посмел его ударить.
Обозленная женщина. И мужчина-кузнец. И прочие; все, кто хоть единожды выбил из-под снега камень - и, как следует размахнувшись, попал его острием по лицу наследника семьи Хвет.