Они были... бесконечно далеко.
Ему повезло найти семью, которая катила к озеру на телеге; старуха с длинными седыми космами едва не умерла, увидев израненного, бледного человека у края обледеневшей улицы. Она вздыхала над ним, пока в телеге небрежно копошились дозорные; она вздыхала над ним, пока ее муж - такой же старый, изможденный и седой - невозмутимо сидел на козлах и правил запряженной в телегу лошадью.
Талер честно сообщил, что его били, как малертийца, били, как врага и обидчика Соры. Талер честно сообщил, что ночевал в каком-то переулке, что ему снился какой-то бред, что он плохо себя чувствует; но на фестивале, говорил он, будут мои друзья. Они наверняка меня заберут, они, поверьте, ни за что не бросят меня в беде.
Стрельбища давно закончились, и люди шастали по озеру - кто на коньках, а кто - на обычных подошвах. Скульптуры блестели под полуденным солнцем, и болезненно отзывался янтарь под ключицами наследника семьи Хвет, и охотничий нож голодным лезвием прижимался к его запястью. Поверни манжету - и выпадет, и покорно ляжет рукоятью в ладонь. Дьявол забери, как же это приятно...
В детстве он часто катался на коньках. С мамой - или без нее; в Малерте тоже было озеро, тоже были дети, и хотя они косились на маленького Талера с явной обидой - вот, кому повезло родиться в семье высокородных! - ему порой удавалось показать себя с наилучшей стороны. И оказаться в шумной компании, такой веселой, что непосвященные были вынуждены спасаться от ее проделок за крепкими стенами домов...
Малерта, подумал мужчина. Малерта - мой дом, единожды забытый - и навеки потерянный - дом. Она - и еще...
...рубка «Asphodelus-а». Рубка, где читает научные статьи девочка по имени Лойд, и составляет карты абсолютно глухой штурман, и хватает штурвал забавный рыжий мальчишка, и пьяно таращится в иллюминатор некто, чьи длинные волосы беспорядочно лежат на плечах...
Ему почудилось, что девочка по имени Лойд, сжимая костыль, сидит на трибунах. И он приглядывался к ним, наверное, минут десять; но нигде не увидел ее белых волос, и ее плаща, и ее неловкой походки. И Лаура, и Джека, и всех остальных - не увидел.
А жаль, потому что, может быть, различи он в толпе их знакомые фигуры - никакая сила не вынудила бы его шагнуть на расцарапанный сотнями полозьев лед, и повернуть манжету, и стиснуть рукоять какими-то не своими, какими-то грубоватыми, какими-то опухшими пальцами.
Я ведь пришел за кем-то определенным, напоследок подумал он. Я ведь пришел за кем-то определенным. Кого-то было необходимо стереть, от кого-то - избавиться; но я не помню, как он выглядит, и что он сделал, и чего ради я на него ополчился. Я помню лишь, как летел камень, и как больно ударил по щеке, и как меня опрокинули на снег, словно игрушку, и как...
Я никому не обещал, что убью только четверых.
Я никому не обещал, что они для меня будут последними.
XVIII. Последнее касание
С того дня, как он впервые надел темно-зеленую полицейскую форму, как он впервые погладил заостренные полумесяцы на воротнике - они всегда его успокаивали. Хуже, чем сигареты, но все-таки - стоит провести пальцем по зазубренному лезвию, как становится понятно: он... жив. Он все еще может с кем-то сражаться. Все еще может кого-то спасти. Он все еще - полицейский, и он вовсе не собирается опускать руки.
Эта комната странно походила на рубку. Будто стоишь у панели, и вот-вот она частично отъедет, выпуская штурвал. И ты вцепишься в него, ты вцепишься - и ни за что, ни за что не выпустишь.
Панель не двигалась. И экран - тяжелый экран в черной пластиковой раме, - испуганно полыхал, отражал тысячи и тысячи фраз, умолял о помощи. По дорогому стеклу - одна за другой, - расползались то глубокие трещины, то вообще выбоины - словно кто-то ударил по нему до предела сжатыми кулаками, словно кто-то не выдержал, кто-то разозлился, кто-то...
В углу поблескивала очень знакомая фраза. В углу поблескивала очень знакомая, но какая-то неуместная на этом экране фраза: «Переход на ручное управление».
Чуть помедлив, он щелкнул по ней ногтем большого пальца. Небрежно, без особой уверенности - щелкнул, и экран тут же успокоился. Замерли буквы, на панель бодро выскочила схема, смутно похожая на сетку вен в теле человека; потом она стала шире, и он понял - не похожая. Это она и есть, сетка вен, только тело не совсем обычное - тело ребенка племени Тэй, как там, на пустошах Вайтер-Лойда, за высоким деревянным частоколом, у разбитого парома, у ворот, у покинутого храма...
Все правильно. Все как-то незаметно, как-то неожиданно смешалось в одно. Все как-то внезапно, как-то поспешно изменилось, и теперь понятно, что я здесь - и я там - это разные люди. Это разные люди, и я помогаю не себе - я помогаю своему товарищу, своему не вполне хорошему, не вполне честному, не вполне... настоящему. И он улыбается - по ту сторону экрана. Насмешливо, криво улыбается - потому что ему тоже смешно.