Тех, кто не догадывался, что поблизости некрасивая голубоглазая женщина воспитывает... чудовище.
Он сидел, наблюдая за цифрами на экране. И вспоминал, как «Asphodelus» торопился к Белой Медведице, и над панелью точно так же менялись цифры. Но там это происходило - в большую сторону, тысячами, забери их Дьявол, тысячами, а здесь... цифра убегала в минус. Будто надеясь как можно скорее, как можно менее жестоко закончить свой путь.
Стелется над пустошами янтарь...
Он сидел в неудобном кресле - и не видел, как небесный камень вонзается в людей, нанизывает их на себя, как бабочек - на булавку. Он сидел в неудобном кресле - и не видел, как его двойник закрывает ладонями лицо, как янтарь - челюстями - смыкается над обледеневшим озером, как он ломает с такой любовью сделанные скульптуры. Как побледневший старик с медным венцом на седине поглядывает вниз с вершины деревянной башенки, а справа от него замирает, сложив руки на груди, невысокий человек, чьи мутноватые серые глаза отражают силуэт господина Твика, а на самом деле - господина Талера, наследника семьи Хвет...
Янтарь, будто лепесток или стебель. Будто корень, обнаженный ветрами, снегами и холодом; блеклый, перепачканный, ненасытный...
Он сидел в неудобном кресле - и не видел, как, тяжело опираясь на костыль, она вышла к озеру. Как, тяжело опираясь на костыль, она отмахивалась от Лаура; как она шагнула на чуть голубоватый лед.
Он сидел в неудобном кресле - и не видел, как она поскользнулась.
Лаур поймал ее за локти - и помог устоять. Лаур умолял, чтобы она бросила, чтобы она скорее бежала; она усмехнулась и напомнила ему, что больше не умеет бегать. Он был, вероятно, готов поднять ее левой рукой, потому что правой - тоже - больше не умел пользоваться, но лишь расстроенно качнул головой.
Он сидел в неудобном кресле... и не видел.
Она шла, сдавленно ругаясь, то и дело пропуская над собой по-прежнему голодный небесный камень. Запах железа; нет, не запах - стойкая вонь, и губы Талера - сплошная улыбка, широкая, счастливая, но одновременно с этим - какая-то мрачная улыбка. Она заметна - под его ладонями.
И она ему совсем не идет.
Болела нога. Болела - и словно бы отказывалась идти; Лойд медленно обернулась. Отчаянно некрасивый человек за ее спиной тоже остановился.
- Талер, - окликнул он, - что с тобой... произошло?
Были вещи, способные напугать куда сильнее этой улыбки. Были ссадины, были раны, были кровоподтеки, были посиневшие пальцы и кровь на растянутых губах. Был янтарь - под воротником, была расстегнутая манжета, и мелкая дрожь абсолютно черных... и еще - мокрых ресниц.
Он молчал.
Ему... было нечего ответить.
Болела нога. Болела - и словно бы отказывалась идти, но Лойд переступила через эту боль, и снова ругнулась, и порывисто шагнула к мужчине, вроде бы такому родному и привычному... и все-таки - совершенно чужому.
- Капитан, - сказала она. - Капитан Хвет. Вы... так и не смогли добраться до меня... вне Келетры. Вы... так и не смогли, но сегодня вы... здесь?
Он сидел в неудобном кресле.
Экран постепенно угасал.
«Текущее состояние кода - 21%. Вы уверены, что хотите продолжить?»
Ты... это не я. Ты говорил, что мы похожи - ты помнишь, там, на борту «Chrysantemum-а» - но...
Он плакал, не прячась, не пытаясь от этого укрыться. Шипела сигарета; он сидел у темного экрана - и не видел ее, не знал, как увидеть - зато слышал ее дрожащий, ее полный надежды голос: «но сегодня вы... здесь?»
...и он же различил, как на вершине деревянной башенки человек, чьи мутноватые серые глаза отражают силуэт господина Твика, а на самом деле - господина Талера, - нежно коснулся знакомой тетивы...
- Это он, - произнес император. - Почти наверняка - он.
У Сколота внутри было холодно и зыбко. И как-то - словно бы остро; словно одно из янтарных лезвий попало под его кости - и ворочалось там, и деловито ломало все, что юноша так настойчиво собирал.
Господин Твик почему-то не двигался. Почему-то - замер, закрыв ладонями худое лицо; казалось, он с кем-то беседует, спокойно, дружелюбно беседует.
Не хуже, чем тогда, в теплом зале таверны. Не хуже, чем тогда - за одним столом с господином Эсом..
Это было... по-своему красиво. Неподвижный человек - высокий и невозмутимый - и тысячи янтарных лезвий вокруг него. Это было по-своему красиво - убитые мужчины и женщины, распятые на небесном камне. Это было - как если бы озеро стало сердцем огромного цветка, янтарь - его лепестками, загнутыми вовнутрь, а кровь - утренней росой, такой необходимой, чтобы суметь выжить.
Но важно было другое.
Сколоту едва ли не нравился господин Твик. Сколот уважал его, как человека, верного своему делу - и человека весьма полезного.