Она запнулась, и какая-то неправильная, какая-то болезненная улыбка исказила ее черты.
- Помните, - очень тихо произнесла она, - как мы вместе катались на чертовом колесе?..
...у него под ногами был...
...лед.
Он стоял на озере, обледеневшем озере, и до весны было - без малого три месяца. На Карадорре весна - поздняя, холода скитаются по его земле долго и размеренно, и настойчиво обнимают его дороги, и его пустоши, и его песчаные берега... не повсюду - песчаные. Кое-где бывают еще и скалистые, кое-где бывают обрывистые, как на Мительноре; только на Мительноре они холодны вечно, а здесь... к маю становится уже тепло.
Я - не ты. А ведь так было бы лучше, так было бы... честнее.
Она переступила, она миновала все рубежи - и ничто, понимаешь, абсолютно ничто не вынудило ее остановиться. Она была ранена, и была - несчастна; она лежала на алтаре, а потом - ее словно бы настигла память о Келетре, и она, как настоящий боец, выбила нож из руки господина Соза. Ведь она и была - настоящим бойцом. Ты научил ее ходить - заново, - тяжело опираясь на титановые протезы, ты спас ее - и спасал, знаешь, словно бы - каждый день. Хотя бы тем, что был рядом, хотя бы тем, что всего лишь единожды бросил ее одну - да и то в последний раз, да и то потому, что не смог бы себе простить убийства - едва ли не сознательного убийства - восьми сотен людей.
Она переступила, она миновала все рубежи - для того, чтобы найти здесь... тебя. Она вполне грамотно украла себя с Келетры, она вполне грамотно украла себя с борта «Asphodelus-а». И вполне грамотно влилась в нашу карадоррскую жизнь, вполне грамотно стала ее новой деталью. Она следовала за мной - за Талером Хветом, тем, кто охотился на Движение против иных рас, - надеясь, что рано или поздно во мне проявится что-нибудь... хоть немного твое. И постепенно привыкая ко мне, постепенно понимая, что нет, между мной и тобой - колоссальная разница, между мной и тобой так мало общего, что это, по сути, даже смешно...
У нее было две жизни, и обе она потратила на тебя. И в обеих она выбрала... тебя, капитана Хвета, владельца корабля «Asphodelus», лучшего друга Адриана Кельмана. Она выбрала - именно тебя, а ты...
...умер?
Ты действительно умер?
Я - здесь - никогда не любил ее так же сильно, как - там - ее любил ты.
И у меня почти закончилось... время.
Погляди... хотя бы под конец - погляди, какое красивое над Карадорром небо. Какое непокорное, какое... сердитое, какое... хмурое. Чувствуешь, как оно угрожает - любому, кто посягнет на его права? Чувствуешь, как оно угрожает - любому, кто посмеет подняться в эти серые тучи - серые, как глаза у твоей Лойд, - кто посмеет пересечь их - и все-таки добраться до звезд?
Если на земле рождается Гончий - в небе угасает одна звезда.
И всю жизнь в оковах местного притяжения эту звезду неудержимо тянет обратно. Запертая в теле, так похожем на человеческое, она мечтает просто... вернуться домой.
А за этими тучами не видно солнца. Помнишь, ты обещал показать его - напоследок, обещал, что оно окажется прямо передо мной?..
Лишь рассеянные лучи из-под живота небесного свода.
Лишь рассеянные лучи на лезвиях беспощадного янтаря.
Лишь рассеянные лучи... на кусочке железа, на вытянутом острие, на упругом оперении...
...лишь рассеянные лучи.
И пальцы - израненные пальцы хмурого человека - разжимаются, выпуская тетиву на свободу. И выпуская на свободу... стрелу.
У меня почти закончилось... время.
Он метнулся вперед - маленькое расстояние, каких-то полшага, - и толкнул ее, вынуждая рухнуть - неловко, больно, со всхлипом - на лед. Он метнулся - и еще успел различить, как меняется, как бледнеет ее лицо, как поднимаются, как распахиваются мокрые от слез ресницы. Как она что-то говорит, что-то негромко, недоверчиво говорит; что-то невыносимо короткое, невыносимо похожее на «нет».
Его протащило по озеру, как рыбу, ловко подсеченную рыбаком. Его протащило по озеру, и лед - случайным ударом - вогнал кусочек железа еще глубже, а с ним - и кусочек дерева, так, что острие любопытно выглянуло из худой спины.
Карминовое... и сытое.
- Точно в цель, - одобрительно заметил Его императорское Величество. - Чего и следовало ожидать.
Кровь текла по его губам, собиралась у краешка и тонким ручейком уходила - вниз. Он кусал себя, и кусал, и кусал, будто это могло что-то изменить - и впервые на памяти своего названого отца не выглядел равнодушным.
Живой человек не хуже деревянной мишени. Живой человек... не хуже, но он более уязвим: стрела вонзается в него куда проще. Куда проще; интересно, а больно ли ему сейчас, и если да, если больно - то насколько? Эта боль способна свести его с ума? Или он и так, и со стрелой в боку - чуть выше того места, где янтарь выбил дыру в теле гвардейца, минуту назад притихшего и, возможно, притихшего окончательно, - будет невозмутимым, будет самоуверенным, будет улыбчивым господином Твиком, с этим его шрамом и с этим его терпеливым отношением ко всему, что...