Он медленно опустился на лавку у запертого окна. Он медленно опустился на лавку, где обычно коротал полуденные часы господин Кит, а Талер косился на него, сидя за документами, и криво усмехался - криво не потому, что ему это не нравилось, и не потому, что ему хотелось кого-то высмеять. Криво из-за рваной, стянутой надежными швами полосы шрама - криво, как не умел усмехаться никто, кроме Талера.
Кроме этого Талера.
Его мимика - и мимика хозяина «Asphodelus-а» - не были одинаковыми.
Все смешалось в одно - и Келетра, и покинутый, опостылевший своему Создателю Мор. Все смешалось в одно - и все-таки теперь она точно знала, что у нее было две жизни, две абсолютно разных жизни, и что первая закончилась там, на чертовом колесе. Первая закончилась там, после того, как дернулся указательный палец на прохладном теле спуска...
Она могла бы заявить, что да, у нее было две абсолютно разных жизни, и да, первая закончилась, но и там, и здесь - она любила одного и того же человека. Она искала черты капитана Хвета в мужчине, бросавшем динамит на сцену особняка господина Ивея, она искала черты капитана Хвета в мужчине, который жил в подземельях Проклятого Храма, который дважды побывал на землях Вайтера и на острове, чье имя она, Лойд, в десять лет забрала себе. Нет, не так - чье имя она, Такхи, в десять лет забрала...
Она могла бы заявить, что да. И она бы не соврала, но...
...у нее банально не поворачивался язык.
Она любила обоих.
Она бесконечно, преданно, глубоко...
...любила обоих.
- Лойд, - окликнул ее Лаур. - Ты в порядке?
Она посмотрела на него - и ей стало стыдно.
Она не помнила, как замерзала в ледяном сугробе, как звучали голоса гвардейцев там, у надвое расколотого озера. Не помнила, как Лаур закрывал ее собой, не помнила ни черта - после приказа юноши, чьи глаза навеки отразили - и спрятали под веками - живое солнце.
«Уходи, - бросил он ей. - Уходи... скройся. И обязательно выживи...»
«Любой ценой, понимаешь? Любой ценой, прошу тебя - останься в живых...»
Она шевельнула губами. Так, что по ним легко было прочесть имя - Лаур - но ни звука не раздалось. Ни единого проклятого звука.
- Лойд? - напрягся мужчина. - Тебе дурно?
Она шевельнула губами снова.
И снова - ни единого проклятого...
- Лойд, - уже испуганно обратился к ней Лаур. - Что мне... как я... что мне надо сделать?..
Она огляделась.
Одинокий лист желтого пергамента в кожаной сумке господина Твика. Одинокий лист желтого пергамента в кожаной сумке... Талера; синеватая надпись в углу: «15 декабря». Не так уж и давно - а кажется, прошла вечность...
«Что-то не то с горлом», - написала девушка, абы как удерживая перо. В отличие от Талера, она остро ненавидела документы и пользовалась рунами настолько редко, что половину почти забыла, а другую половину так безжалостно коверкала, что мужчина лишь недоуменно вертел измятые листы в руках. - «Не бойся, это пройдет. Со мной все отлично, спасибо, не беспокойся».
Доверия в синих глазах Лаура не было ни на грош. Доверия в синих глазах Лаура - ни на грош; отвернись, умоляла его девушка. Отвернись, пожалуйста, я не в силах, я не в силах сейчас улыбаться, я не в силах никого убеждать, я не в силах давить эмоции, как давят - ногтями - блох. Я не в силах, поэтому - не смотри, не нужно, не нужно...
- Настойку бы... на травах... - рассеянно предложил он. - Погоди, я на рынок... схожу, заодно куплю чего-нибудь на обед.
Она кивнула. Сначала - она кивнула; потом, когда он дернул на себя ручку двери, она похолодела и вскочила, не успев подобрать костыль. Нога отозвалась такой болью, что комнату заволокло темнотой; а она упала с таким грохотом, что, может, глухонемой человек сумел бы не услышать - но Лаур метнулся по узкому коридору назад.
Рассвело, мрачно заметила она. Рассвело; это ничем не хуже рассвета - когда наконец-то выходит различить его изломанный силуэт, и поймать ледяное запястье, и стиснуть его, словно рукоять неизменного костыля - там, на озере. И стиснуть его, и ни за что - не выпускать из рук; ни за что - не выпускать, иначе оно не вернется, иначе оно погибнет в каком-нибудь переулке, иначе его разнесут - на обрывки, на ниточки, на куски.
- Т... ты-ы... - выдавила она, и голос был до того дурацкий, что она бы, наверное, покраснела - если бы не так боялась. - Ты-ы... ма... малер... тиец. Ты... малертиец. Не... ходи.
За окном было непривычно спокойно. Ни ветра, ни метели, и вообще, если девушку не подводило зрение - над Сорой нависло безупречное голубое небо. Лишенное туч, облаков и зыбкой пелены серого тумана; обожженное солнцем... все тем же солнцем.
Удивительно, каким важное место в жизни человека может занять солнце - всего лишь за один день.