Он обнял ее крепче:
- Не обманывай себя, Лойд. Тебе, по-моему... выбирать не из чего.
Она улыбнулась.
От Лаура почему-то пахло солью, а еще - фиалками. Точно, фиалки росли в доме его матери, на окне, в маленьких узорчатых блюдцах: безобидные фиолетовые цветы, округлая россыпь зеленых листьев. Госпожа Тами сорвала один цветок - и положила в карман своего любимого сына. Для нее это было... знаком, или для нее это было - клятвой, что однажды он обязательно приедет, что однажды он обязательно пересечет половину мира, желая добраться до своей матери.
...ясное небо висело над Лаэрной почти неделю. Ясное небо притащило за собой - будто весеннее, будто майское - и такое долгожданное тепло, что за окнами то и дело звенел радостный, по-настоящему радостный женский смех, и смеялись дети, и торговки на далеком рынке, и даже караульные, хотя им-то радоваться было особо нечему. Под весом тепла не выдержал - и покладисто растаял белый, смутно похожий на песок, снег. По весом тепла не выдержал - и покладисто растаял снег на озере, и янтарные камни - осколки хищно заостренных лезвий - валялись в маслянистых лужах или грязи, изредка оттуда поблескивая.
Они жили взаперти, словно крысы, чьи ходы хозяева амбара забили стеклом. Они жили взаперти, словно крысы, чьи забитые стеклом ходы расползались и на юг, и на север, и на восток, и на запад - но пройти по ним было невозможно, пройти по ним было нельзя, и приходилось боязливо жаться к обжигающе холодному земляному своду - и смотреть, как весеннее тепло грустно пляшет на стеклянных гранях, посылая двум потерянным крысам свой последний привет.
Лаур не выходил. Она запретила ему выходить, она охраняла его, как если бы он был ее, а не госпожи Тами, ребенком. Вечером того же дня, когда они сидели в обнимку на краю постели, в комнате, где больше не было - и не могло быть - господина Талера Хвета, когда он вытащил ее из ледяного сугроба и донес до города - он слег. И его лихорадило, а она подобрала с пола костыль и пошла за лекарем. И заплатила этому лекарю - настолько хорошо, чтобы он забыл, чтобы у него случайно вылетело из головы, где он побывал и кого осматривал.
А потом радостный звон чужого смеха за окнами исчез, будто его никогда и не было. И лекарям стало не до простуженных малертийцев, потому что в Сору явилась куда более страшная - и куда менее податливая - болезнь. Явилась, будто освобождая путь для конных отрядов Малерты, явилась, будто освобождая путь для господина Шеля Эрвета. Явилась - и начала забирать людей, и начала их срезать, словно серпом - упругие стебли вьюнка.
- Вот это, - по-прежнему не своим голосом спрашивала Лойд, - называют чумой? Вот это?
Лаур пожимал плечами. И советовал ей уделять болезни меньше внимания - а заодно пореже покидать затянутый полумраком дом.
Сначала она ему верила. Сначала она решила обойтись теми продуктами, которые лежали в погребе - но потом поняла, что Лаур боится. Всего лишь боится, что чума коснется его, или коснется Лойд, и утащит за собой в чертоги Элайны.
В первые дни мертвецов собирали и вывозили прочь, за высокие лаэрнийские стены. Там, на пустоши, разводили костер, и в огне, рассыпаясь, отчаянно трещали кости, и расползалась посиневшая плоть, и оставался равнодушный ко всему пепел.
Караульные, обмотав чистыми повязками нижнюю половину лица, размеренно ходили из дома в дом, интересуясь, нет ли там заболевших. А за ними следовали мрачные лекари, постоянно упоминая, что они могут лишь замедлить чуму, лишь немного ее приостановить - и потом она выставит перед якобы спасенным такую страшную цену, что его прежние мучения будут выглядеть раем. А за ними следовали мрачные лекари, постоянно упоминая, что действительно избавиться от чумы способны только маги - но маги стоят у линии фронта, и Его императорское Величество не спешит приказывать им вернуться.
А спустя две недели у ворот Лаэрны показался измученный гонец. Надрывно кашляя, он сообщил, что воины Малерты уничтожили магов, что там, на поле боя, теперь сплошное болото из рыжей крови и грязи, что никому не удалось бежать - и что Малерта уже идет, размеренным шагом идет по Соре, и что Криерна захвачена, и что Лаэрна - обречена.
Его приняли бесконечно устало. Ни одна женщина, или девушка, или старуха - не заплакала, а на следующее утро гонец тоже оказался на пустоши, в угольях медленно затухающего костра. И вокруг стояли - сжимая кулаки, или расслабив руки, тяжело дыша или стараясь поменьше пользоваться своими легкими - те, кому пока что повезло быть живыми. Те, кого пожалела чума, те, кого до поры она сочла не вполне готовыми. Но это ничего, это не страшно - она прогуляется по Соре еще немного, она промчится над ее опустевшими деревнями, над ее полями, над ее башнями, а потом соскучится - и ловко поймает каждого, кого не тронула в первый раз.