...Ей странно нравилось шататься по улицам, опираясь на деревянный костыль - и слушать, как заученно вопят караульные: «Эй, хозяева, дома есть кто-нибудь живой?!» Ей странно нравилось шататься по улицам - и слушать, как заученно ломают чужие двери, ломают кто чем - кто алебардой, а кто - обычным топором. Ей странно нравилось шататься по улицам - и наблюдать, как погибших людей выволакивают на свет.
Довольная тем, что ее усилия оценили, чума смеялась у девушки за спиной. И прятала свои костлявые пальцы.
Тэй, шептала она, искажая лицо ухмылкой, я ни за что не посмею тронуть. Тэй, шептала она, я ни за что не посмею. Их создали - вовсе не для меня, их создали так, чтобы я не могла, чтобы я не знала, как - повлиять.
Их наказали без моего участия.
...И наступил день, когда беловолосая девочка по имени Лойд вышла из дома, заученно вышла из дома - и не нашла на улицах никого. Ни единого караульного, ни единого прохожего; опустевшая каменная брусчатка пламенела под лучами солнца, и высохли чертовы лужи, и высохла чертова грязь, и мертвые люди лежали в тени крыш, или на ее пути, или у фонтанов, или в зале какой-нибудь таверны. Мертвые люди; и к пеплу на пустоши не примешивался их пепел, потому что их некому было вывезти, и до предела загруженные телеги стояли у ворот, и караульные слепо таращились на колеса, или на обрешетку, или вообще в ясное голубое небо. Таращились очень похожими измученными глазами, пока с пустоши не прилетали птицы, не садились - небрежно стиснув коготки - на линию воротника - и не вонзали клювы под опухшие веки.
А Лауру стало намного лучше. И он метался по комнате, метался из угла в угол, пока Лойд не приходила домой и не садилась на лавку у запертого окна. Пока Лойд не садилась на лавку - и не начинала рассказывать, какими стали местные площади, и местные харчевни, и местные переулки.
Поутру она переступала порог. Тяжело опираясь на деревянный костыль - переступала порог, и Лаур думал, что она сошла с ума, потому что на вопрос: «ну какого черта тебе нужно туда идти?» добивался только одного ответа.
«Этот мир, - тихо бормотала девушка, - умер... вслед за Талером. Не по глупости и не случайно, и не потому, что кого-то где-то укусила блоха. Он умер, потому что умер его - и мой - Талер».
И было тепло, и едва ли не летняя жара нависла над Сорой - пока с юга не набежали тучи, пока не полыхнула в их животе первая голубоватая молния, пока не хлынул тоже по-своему теплый, но - невыносимо болезненный дождь.
Когда он закончился, Лойд впервые за последние дни попался - у края площади - живой человек. Молодой парень с мутноватыми серыми глазами, в легкой белой рубахе, зашнурованной так, чтобы не было видно шрама, наискось пересекающего грудь.
Этот парень сидел на корточках у трупа женщины. Вероятно, до чумы эта женщина была красивой, но после - от ее красоты ничего не осталось, кроме аккуратной фигуры, подпоясанной фартуком и закованной в простенькое льняное платье.
Работница таверны, дошло до Лойд. Работница какой-то местной таверны; небось, вы пили вино, или коньяк, или самогон - любуясь этой фигурой, любуясь этими светлыми косами, любуясь этим - сейчас догнивающим - лицом. Я права, уважаемый... лорд Сколот?
- Нет, - глухо отозвался он, и Лойд поняла, что не удержала свои мысли внутри. Что они - весело - станцевали на ее губах, и что она, забывшись, подошла к названому сыну императора очень близко. И что он, в отличие от Лаура, не боится, в нем нет ни единой капли того ужаса, который живет в теле бывшего лучшего друга Талера. - Это была моя мать. И я избегал ее с тех пор, как одержал победу на стрельбищах.
Лойд ощутила, как по ее венам растекается нечто вроде жалости. И тут же оборвала эту жалость, потому что какое право она имеет жалеть человека, убившего Талера, а с Талером - весь мир?
Она стиснула рукоять охотничьего ножа. И бросила его раньше, чем Сколот успел опомниться.
А может быть, он успел - и просто не захотел уклоняться от удара.
Лезвие вошло в его грудь неожиданно легко, и алые капли крови заблестели на легкой белой рубахе. Всего лишь - капли, хотя Лойд - невероятно - попала юноше в сердце. Она была уверена, у нее не было никаких сомнений в том, что оружие Талера достигло пульса человека, посмевшего натянуть - и выпустить из давно огрубевших пальцев, - тетиву лука. Она была уверена, и все же...
Сколот не пошатнулся. И не изменился; он покосился на хмурое небо, на крыши домов, на далекие шпили - и виновато коснулся рукояти. Виновато выдернул чертов нож из тела - и уставился на щепки, обычные деревянные щепки, ненароком извлеченные из раны вместе с оружием.