Возможно, они успели бы уйти раньше, чем разведчики их догнали.
Возможно, они успели бы уйти раньше.
Но Сколот остановился, и тяжело опустился на порог невысокой рыбацкой хижины, насквозь провонявшей рыбой. Сколот остановился - и тяжело опустился на порог; у воротника его белая рубашка стала багровой.
- Поднимайся, - очень тихо попросил его Лаур. - Поднимайся. Это... не смешно.
Юноша молчал.
У него уже не было сил ответить.
Рваная полоса шрама отзывалась не то что болью - огнем. И ему было невыносимо трудно пользоваться легкими; хотелось поймать себя за белые ребра - и потянуть, и пускай они будут сломаны, и пускай они будут распахнуты, и пускай воздух попадает в тело напрямую, пускай напрямую, хватит, он больше не...
Он подавился кашлем - и закрылся манжетой рукава.
Лойд глубоко вдохнула запах железа.
- Пусти, - потребовала она. - Пусти меня, Лаур.
И опустилась перед юношей на одно колено, как до этого - перед янтарными цветами. Они, эти янтарные цветы, были так похожи на звезды, будто небо рухнуло вниз, а его место заняло неподвижное, ко всему равнодушное стекло. Синее, кое-где - фиалковое, а над пирсами и пляжем - пурпурное.
- Сколот, - негромко сказала она. - Мне жаль... мне правда жаль, но ты обязан... ты обязан идти. Ты ведь не бросишь... меня, Лаура... нас? Мы столько пережили вместе... мы столько пережили, а ведь я бы никогда не подумала, что буду умолять настоящего лорда о помощи. Вот оно, Сколот... мне нужна твоя помощь. Без тебя... я далеко не уйду. Пожалуйста, ну пожалуйста - будь умницей...
Синеглазый человек улыбнулся. Это было так... знакомо, это было так - по-старому, как если бы рядом стояла не хромая девушка с белыми волосами, небрежно подвязанными лентой, а мужчина по имени Талер Хвет. Разве что он, этот мужчина, куда более ловко заставил бы юного лорда Сколота плюнуть на свою боль - а девушка была с ним вежлива. Была...
Наверное, это называется милосердием.
...он вставал, не отнимая ладони от каменной стены. Он хватался - огрубевшими, израненными пальцами - за каждый выступ, он упрямо сжимал губы, и если не получалось дышать - он убеждал себя, что все хорошо. Вот, минует одна, а за ней - вторая секунда, и легкие дернутся, и легкие примут воздух, чуть солоноватый воздух белого побережья.
Рубашка была багровой. От воротника - и вниз, и на плечах, и на животе - сплошь. И запах железа вился над ним, как, бывало, он вился над мужчиной по имени Талер - но в случае Талера это была бы чужая кровь, а Сколоту... Сколоту повезло меньше.
Янтарные цветы покачивались на соленом ветру.
И... словно бы насмехались.
Лед растаял, весело шептали они. Лед растаял, и господину Шелю Эрвету не удалось выйти на середину моего озера; господину Шелю Эрвету, увы, пришлось учиться работать веслами - и выводить неуклюжую лодку на мою холодную воду. Вообразить не могу, чего он хотел - может, коснуться места, где я был незадолго до объятий господина Кита, а может, посмотреть на мое лицо, посмотреть на него - минуя всю ту жуткую синеву, и весь полумрак, и всю немоту обледеневшего, а теперь - отпустившего этот лед озера.
Мне - со дна - хотя бы виден силуэт неба.
Вашего пустого неба.
Если ты была права, и Сколот меня убил, и Сколот убил пустоши и дороги, и маленькие смешные села, и портовые города, и те рыбацкие домики, и свою мать, и корабли, и узкие деревянные пирсы - почему ты его спасаешь? Если ты была права, и Сколот меня убил - почему ты не можешь его оставить? Он поиграет с людьми, которые на вас охотятся. Он поиграет - и, вероятно, вы с Лауром все-таки успеете убежать...
Янтарные цветы покачивались на соленом ветру.
И Лойд безжалостно давила их подошвой.
Они больше не бежали - размеренно шли, и переулки сменялись переулками, и стена неподъемной тенью падала на крыши. Они больше не бежали - размеренно шли, а разведчики Фарды вопили у них за спинами, и надеялись, что беглецы выйдут либо к воротам, либо к линии прибоя - потому что больше им идти некуда...
Они шли к неподъемной тени. Туда, где, по словам Лаура, со времен последнего смерча была брешь - вполне достаточная, чтобы в нее протиснулся худой человек.
...ему чудился мамин голос.
Ему чудилось, что она улыбается, и помогает ему надеть пальто, и бережно застегивает верхние пуговицы. Ему чудилось, что она берет его за руку - настойчиво, и все-таки нежно, и что она выходит из общего зала таверны, и кто-то глядит на нее с таким обожанием, будто в мире нет - и никогда не будет - никого лучше. И что она замирает у самого крыльца, и у нее зеленый вязаный шарф, и что она, помедлив, надевает шапку...