Ему чудилось, что у господина Эса на щеке выросла чешуя. И он сердито ковыряется в ней ножом, и пластинки разлетаются по дивану, а по чуть шероховатой коже ползет - уверенными ручейками - алая кровь.
Ему чудилось, что он замирает у мишени. Ему чудилось, что пальцы болят, но тетива к ним едва ли не прилипла. Ему чудилось, что он ее выпускает, заученно, мягко выпускает - но она по-прежнему в его пальцах, она по-прежнему в его пальцах, она по-прежнему...
- Нет... - едва слышно попросил он.
Тетива колеблется. Тетива наконец-то выпадает из его натруженной, из его уставшей руки.
- Нет... берегитесь!
Они шли. И не слышали, не могли услышать; у него не было времени, чтобы как следует убедиться. У него не было времени - и он, зажмурив мутноватые серые глаза, повалил их на каменную брусчатку. Повалил их на каменную брусчатку - за какую-то секунду, за какой-то миг, а ему почудилось, что мимо промчались годы, и месяцы, и тысячи длинных, сонных, безучастных к его боли дней.
Стрела вышибла сотню щепок из коновязи; этими щепками Лаура осыпало, как дождем.
...я устал, сонно подумал юноша. Я устал. Я убил на озере человека, а теперь - я словно пытаюсь выменять, словно пытаюсь - от конца и до самого начала - заменить его собой. Но у меня плохо получается, я не обманщик, я не актер, я умею всего лишь попадать по круглой мишени с любого, черт возьми, расстояния. Но у меня плохо получается, я не обманщик, я не актер; я боялся, что умру, когда называл по имени господина Эса. Я боялся, что умру, и мне стоило немалых усилий произнести его не шепотом, произнести его - громко. Улетайте прочь, laerta Estamall’...
Я устал, сонно подумал юноша. Я устал. Я убил на озере человека, и я виноват, я признаю себя виноватым. И если я могу это искупить, если я могу за это расплатиться - то почему бы и нет? Я согласен. Лаур, одолжи-ка мне свой...
- ...меч, - хрипловато произнес он. - Будь любезен, одолжи мне свой меч.
Они сидели у низенького забора. У низенького каменного забора, и фардийцы бросили свои чертовы луки, обнажили кривые сабли и двинулись по изломанной брусчатке - вперед, нисколько не сомневаясь, что противник уже никуда не денется.
Перед ними был чей-то роскошный дом. С выбитыми окнами и распахнутыми дверьми - заходите, пожалуйста, и берите, что вам угодно, только не забывайте - любая вещь, покинутая нами, теми, кто жил в этих комнатах, будет безнадежно испачкана...
- Зачем? - нахмурился мужчина.
- Не спрашивай, - вежливо улыбнулся юноша. - Просто... будь любезен, оставь его тут. А потом забирай госпожу Лойд, и... если вы доберетесь до чертовой стены - не надо меня ждать. Хорошо? Не надо. Я... сделаю все. Напоследок, сегодня, у этой площади... я сделаю все. И не кривись так, сам посуди - какой из меня беглец?..
Звенели шаги по телу площади. И молчал фонтан, хотя в такое теплое время - почти лето, пускай и внезапное, пускай и заменившее собой зиму, - ему полагалось бы шуметь, ему полагалось бы мелодично ронять капли бирюзы на бортики. И кто-то обязательно сел бы рядом, наслаждаясь его песнями - и его прохладой. Как однажды сел высокий беловолосый Гончий, как однажды сел худой голубоглазый человек со шрамом от виска вниз...
- Не говори глупостей, - перебил юношу Лаур. - Мы не позволим тебе...
- Лойд, - упрямо отозвался тот, - ранена. Если ей будешь помогать ты, Лаур - она выживет. Она спасется. Потому что, в отличие от меня, ты на это способен. А я... посмотри. Посмотри, у меня дыра в теле. Я все равно умру. Если не на этой площади - то где-нибудь за ее пределами.
Лаур молчал. И звенели шаги - совсем недалеко, того и гляди - доберутся до замерших людей, доберутся и...
- Я могу сама, - вполне ожидаемо возразила девушка. - Я могу выжить... и сама. Я не хочу... не хочу никого больше...
...Она ранена. Из-за меня - давно и опасно ранена; из-за меня она давно забыла, каково это - ходить по миру без неуклюжего деревянного костыля.
И она - последнее, что оставил на Карадорре мой... командир.
Рукоять легла в огрубевшую ладонь юноши так легко и естественно, будто была его частью, будто была - его запасной рукой. И он сжал ее, крепко и неумолимо - сжал, и снова улыбнулся, и выпрямился, и приготовился к бою - настолько, насколько еще умел.
Лаур не слушал, какими словами обзывает его Лойд. Лаур не слушал, и не ощутил боли, даже когда она ударила своим кулаком по его раненому плечу. Лаур не слушал; распахнутые двери мелькнули - и навсегда исчезли, и промчались мимо роскошные комнаты, и выбитые окна, и кухня, и черный ход...
Позади орали фардийцы.
Одураченные фардийцы.
Сколот наблюдал за ними чуть настороженно, хотя - по сути - его не беспокоило, десять или двадцать человек попирает своими сапогами площадь. Его не беспокоило; он принял боевую стойку в изломанных воротах, он заключил, что будет - словно бы - охранять покинутый хозяевами, охранять осиротевший, предоставленный соленому ветру и янтарю дом. Голубоватые стебли цветов стелются, и стелются, и стелются по его стенам; янтарные цветы покачивают нежными лепестками, но нет их привычного, их отчаянного клича.