Звон железа. Чье-то бледное лицо напротив; и опять - звон. Рукоять выпадает из руки, рукоять неизбежно - выпадает, рука невыносимо слабая, руке уже не помочь. Я все равно умру, это все равно - случится. Так почему бы не... поиграть?
Я буду - офицером на доске для шахмат. Я буду - офицером. Я этого не знал, я об этом не догадывался, но у меня еще есть... один фокус. Я как-то видел господина фокусника в Лаэрне; он так забавно, так смешно доставал из ушей то монетки, то колоду карт, а то и длинные атласные ленты, что люди хохотали, не умолкая. Он так забавно морщился, пытаясь найти у себя в кармане живого зайца, что дети подавались ему навстречу и удивленно таращили глаза: неужели он - волшебник?!
Он делал это... забавно.
А у меня... забавно не получится. У меня получится...
...немного страшно.
Сталкивались мечи. Сталкивались потеплевшие лезвия; рука была уязвима. И как, озадачился он, как Лауру, и его командиру, и Лойд, и тем их товарищам, которые погибли - или выступили за Малерту - на войне, удавалось побеждать с помощью такого оружия? Дьявол забери, как же устали плечи - за какую-то жалкую минуту, за какой-то жалкий десяток неуверенных блоков. Я даже не задел - я все еще не задел - ни единого солдата, и на войне я бы наверняка остался лежать у краешка поля, но тут меня - едва ли не с любовью - охраняет каменная кладка забора, и столбы, и петли, и железные створки чужих, по сути, ворот.
Я бы наверняка остался лежать у краешка поля, но у меня есть... один фокус.
Ему почудилось, что мальчик с мутноватыми синими глазами стоит у фонтана. И облизывает пересохшие губы, сплошь покрытые узкими красноватыми трещинами.
Обветрились, подумал Сколот, надо же, как сильно обветрились - как будто он половину мира пересек...
Мальчик смотрел на него с досадой. Мальчик - впервые - показал ему какое-то чувство, и ответом на это чувство стала вполне знакомая вежливая улыбка. Я тут, Эдлен, я пока что живой. А ты, скажи, ты сам - почему тут? Старуха, кажется, была намерена уплыть из империи Сора куда подальше. Старуха, кажется, была намерена забыть о ее пустошах, и о своей деревянной хижине, и о том, как изредка спасала живых людей. Или она все-таки спасала мертвых?
- Ты очень слаб, - сообщил ему синеглазый мальчик. И повторил, ужасно довольный этой своей фразой: - Ты очень слаб. Так позови на помощь... ее. Ты правильно заметил, ты все равно умрешь. Так позови на помощь... ее. Это будет... почти не больно.
Сколот принялся кусать нижнюю губу. Сколот пропустил атаку фардийца, и лезвие кривой сабли рассекло его плоть, и лезвие кривой сабли вынудило что-то внутри, за рваной полосой шрама, болезненно, тоскливо сжаться - и прошептать: мы действительно умрем так, хозяин, или ты согласишься меня выпустить?..
Я буду свободна.
Одно твое слово - и я буду свободна... и я буду - безжалостна. И никто, никто из тех, кого я увижу - не уйдет с этой площади живым...
- Выходи, - сонно кивнул юноша.
Фардиец, донельзя уверенный в победе, шагнул в ласковый полумрак внешней части двора. Фардиец, донельзя уверенный в победе, успел подняться на порог - но его разорвало, его на куски разорвало за миг до того, как он переступил с левой ноги на правую.
Сколот сидел, тяжело опираясь на железную пасть ворот. Сколот сидел, и его мутноватые глаза были неподвижны, и неподвижны были его руки, и меч Лаура валялся в янтаре каменных цветов. Сколот сидел, и он больше не был ни для кого угрозой - но фардийцы откатились назад не хуже волны, и напряженно следили за его ключицами.
Движение вверх... это вдох.
Движение вниз... это выдох.
Тощее тело... расколото. Ребра - сломаны, ребра - частоколом, молочно-розовым тошнотворным частоколом выглядывают наружу. И видно, замечательно видно, как настойчиво дышат неповрежденные легкие, и видно, замечательно видно, как возле них болтается черный, обожженный старухой Доль пучок артерий... а сердца нет. И кровь замыкается на что-то иное, хотя это «иное» только что вышло из обреченного тела... сохранившего на лице абсолютное равнодушие.
Они дрогнули. Они - бывалые солдаты - дрогнули, и кто-то бросился бежать, потому что сотни деревянных лапок зашелестели по каменной брусчатке, и узкое деревянное тело изгибалось так, что кривые сабли не могли, не знали, как до него дотянуться. А если бы и знали - разве они сумели бы навредить обычному дереву, обычному - полному крови человека, - дереву, принявшему облик...