Лаур, занятый поисками, не заметил, что девочка по имени Лойд исчезла.
А метель укрыла ее следы.
...по заснеженным улицам и по каменному телу острова. По обледеневшему океану - иди ко мне, иди сюда, маленькая. Любой, кто родился на этом клочке суши, имеет право загадать желание. И я свое загадал.
По заснеженным улицам и по каменному телу острова... иди ко мне.
Помнишь, там, на Келетре - я спасал тебя не единожды. И сегодня... я спасу тебя снова.
Тебе исполнилось девятнадцать. Ты могла бы жить, и жить, и жить еще очень долго, но у тебя - нарушенный код. Помнишь, там, на Келетре - ты совершила самоубийство? Точно так же ты поступишь и здесь.
Но - только если не подойдешь.
Вон там, на снегу. Это не настоящие врата, но - точка связи; дотронься до меня, Лойд. Или мне стоит называть тебя - Такхи?..
Она покачала головой.
Нет, не стоит.
Храм устоял, и в полумраке зала все еще возвышался украшенный желобками алтарь. Храм устоял, и в полумраке зала все еще отдыхали кости ее сородичей, которые хотели убить маленькую девочку с белыми волосами и ясными серыми глазами. Которые хотели убить маленькую «чистую» девочку - и не знали, что были бы спасены, что избежали бы участи, отведенной Создателем, если бы... смогли ее пощадить.
Вон там, на снегу. Это не настоящие врата, но - точка связи. Дотронься до меня, Лойд.
Она села, опираясь на каменную стену. Океан, обледеневший океан раскинулся под небом, как еще одна, как новорожденная пустошь; где-то в его брюхе уснули рыбы. Девочка по имени Лойд криво усмехнулась - ты знаешь, Талер, недавно я думала, что без луны, и солнца, и звезд небо очень похоже на стекло. Но я ошиблась - оно похоже на лед, и теперь получается, что этот заснеженный океан - это кусочек неба, или небо целиком, и что ему грустно, ему невероятно грустно - без туч и облаков, и света, и кораблей. Небесных кораблей типа «Asphodelus-а»...
Ей почудилось, что он тоже мрачно усмехается. И она почти видела его тонкие губы, и шрам, искаженный этим движением, и заостренные полумесяцы на темно-зеленом воротнике.
И она почти видела... и усмешка стала ее улыбкой.
Талер, я так и не сказала тебе этого. Я так и не сказала тебе этого - ни разу, а ведь у меня было столько возможностей. У меня было столько шансов, а я молчала, я боялась, что ты не поймешь, или рассердишься, или... будешь этим расстроен. У меня было столько часов, и дней, и месяцев, а я бестолково ходила за тобой - повсюду - и думала, что нельзя, ни в коем случае - нельзя... но я ошиблась.
С той самой минуты, у запертого шлюза, где ты впервые меня обнял. С той самой минуты, в зале храма на каменном теле острова, чье имя стало моим... я люблю тебя, Талер. С той самой минуты - и... всегда. И мне, понимаешь, наплевать, что это - неправильно, или низко, или, ха-ха, грязно... мне наплевать. Потому что на самом деле важно только одно: я не умею... жить без тебя. Я не умею, и не хочу, и не буду... я хочу до последнего, я хочу до последнего, до конца, понимаешь - быть с тобой. И касаться твоих волос, и верить любому твоему слову, и слышать, как ты не спишь, как ты пытаешься улечься, но тебе мешает огонь, и огонь расползается по твоим жилам, и огонь тебя мучает, и...
Она погладила снег.
И с того момента, как она провела по нему ладонью - все пропало. И каменное тело острова, и давно покинутый храм, и океан, похожий на пустое карадоррское небо. А затем... появилась панель.
Голубая светодиодная панель у шлюза «Asphodelus-а».
Она выдохнула. И ощутила, что у нее по-прежнему - настоящие, по-прежнему - живые ноги, хотя левая безнадежно сломана, и кости повреждены. Она выдохнула - и ощутила, что стоит на обшивке, и на ней по-прежнему теплый дорожный плащ, и под пальцами - незыблемый деревянный костыль.
В рубке было тихо и довольно темно. И - тлел, оранжевыми клочьями тлел в до боли знакомой пепельнице огонек его сигареты.
Она выдохнула опять. И шагнула вперед.
Он спал, свесив бледные кисти рук с подлокотников капитанского кресла. На темно-зеленом воротнике блестели два заостренных полумесяца; черные волосы падали ему на лоб, и на воспаленные веки, и на скулы. И темнела зашитая полоса шрама, и порой - если наблюдать за ним так же долго, как, замерев, наблюдала девочка по имени Лойд - глубоко под кожей билось живое пламя. Танцевало по тонким, уязвимым сосудам, выжигало сердце дотла. Но Талер почему-то не просыпался, почему-то не двигался. И выглядел таким уставшим, что окликнуть его - и разбудить - она не сумела.
Она просто села на обшивку пола у его ног.
Как верная собака.