Особняк был роскошен. Розоватые стены, белые плиты вокруг стеклянных окон; двустворчатая дверь, по обе стороны от нее - почетный караул. В саду - синеватые кипарисы, но нет молодого, полного энтузиазма слуги, да и караульные невесело прячут исхудавшие лица под шарфами. Это бесполезно, и они знают, что это бесполезно - только им все равно отчаянно хочется верить, что эпидемия закончится, и все снова будет хорошо.
Под синеватыми кипарисами - чужие могилы. Целая россыпь могил, неуклюже вырытых в сырой земле; неожиданное тепло явилось на Карадорр, и бледно улыбается юный лорд Сколот. Ему нравится лето, и нравится весна; он почти умеет, у него получилось, он - любит шумные грозовые тучи, и ливни, и яркое пятно солнца. Он почти умеет, у него получилось - наконец-то, ура, он - вовсе не бездушная кукла, он скучает по Тринне, и по Драконьему лесу, и по госпоже Эли, и по светлому замку Льяно. Он обязательно уедет из Лаэрны - уедет, едва скончается император, едва очередная, пускай - чуть более пышная могила искорежит собой сад. Он обязательно уедет - и отыщет уцелевший корабль. Он обязательно уплывет, и госпожа Эли перехватит его у пирсов, и будет широко улыбаться, и обнимет его за плечи...
Он стоял - и не мог налюбоваться небом. Синее, чистое, глубокое, оно висело над опустевшими улицами - и оно было великолепно. Оно словно бы дышало, словно бы тянуло в себя испачканный гнилью воздух - и юному лорду Сколоту чудилось, что его дыхание - это песня прибоя, и на самом деле неба уже нет. Есть океан, и океан теперь - над землей, и по нему скользят ловкие силуэты кораблей. И паруса белеют - пушистыми облаками...
Потом не стало почетного караула. И не стало - ни единого слуги; и не стало сада, его место заняло - кладбище. И он стоял - последний выживший - над могилами своих людей; он стоял - последний выживший - над могилой своего императора. И он помнил, что императору было за шестьдесят, что он бы умер, даже если бы в Сору не пришла чума. И он помнил, что императору было за шестьдесят - но его трясло, его колотило, его разорвало на кусочки - и он мучительно собирал эти кусочки заново - рядом с оскаленным деревянным крестом.
Зачем - скажи, маленький, - зачем ты меня выгнал? Если бы я заболел - я бы выжил, язвы сошли бы с моего тела. Сошли бы, как - неизменно - сходили раньше; я никогда не умру. Я - весь мир, и тебе известно, что я - весь мир. Как - скажи, маленький, - может умереть любимое тобой небо, как - скажи, маленький - может умереть глухая песня прибоя, как - скажи, маленький, - может умереть белое пятно солнца?
Будет ли вообще кто-то - хоть единожды в моей жизни - кто не воспользуется моим полным именем? Кто не вынудит меня улетать, ломая крылья об эти беспощадные ветры?..
Он спал, и вздыбленная чешуя мягко, вкрадчиво шелестела.
Ты уедешь - вероятно, уедешь, - но не уплывешь. Ты найдешь - напоследок - тех, кого назовешь своими друзьями. И вас будет - всего лишь трое, трое каким-то чудом уцелевших детей на каменной брусчатке улицы, и никто из вас не погибнет, хотя, возможно, было бы куда лучше, если бы твое сердце - твое живое деревянное сердце, - не смогло выбраться, если бы оно не сломало твои кости, если бы оно внезапно остановилось, а девочку по имени Лойд и мальчика по имени Лаур настигли воины Фарды. Потому что иначе - вон, погляди, - девочка по имени Лойд засыпает, не хуже меня - засыпает, и все, что от нее остается - это ладонь, которую не смеет, не имеет права укрыть метель. Это ладонь, и в ладони - пышный цветок, звенящий каменный цветок; нежный карминовый цвет на ее коже.
Возможно, было бы куда лучше, если бы твое сердце - твое живое деревянное сердце, - не сумело выбраться, если бы оно не сломало твои кости, если бы оно внезапно остановилось, а девочку по имени Лойд и мальчика по имени Лаур настигли воины Фарды. Потому что иначе - вон, погляди, - железная винтовая лестница уводит сына госпожи Тами в чернильную темноту, и он спускается, и жадно, и голодно, сотнями, тысячами глаз наблюдает за ним Сокрытое. Он спускается, и пламенеет факел в его руке; он уже далеко, а наверху, в ритуальном зале храма, океанская нежить ставит на место каменный алтарь, океанская нежить закрывает алтарем выход.
Он спускается по железной винтовой лестнице...
У дракона были мутные, ничего не понимающие глаза.
Там, на теле обреченного Карадорра, есть трое каким-то чудом уцелевших детей. Там, на теле обреченного Карадорра, есть живое деревянное сердце, и оно бережно, неустанно - согревает юного лорда Сколота. И он выдыхает, он - рассеянно выдыхает, и прячет лицо в изгибе деревянного панциря.
Там, на теле обреченного Карадорра, есть карминовый каменный цветок, и он мерно, монотонно - покачивается над узкой ладонью девушки, а девушка банально - спит. Потому что ее Талер, ее погибший Талер не сдался, потому что он испортил, потому что он выбросил, потому что он обошел - все доступные законы. Потому что, лежа на дне озера, слепо таращась на далекое солнце выцветшими голубыми глазами, он все-таки нашел способ до нее дотянуться, он все-таки нашел способ ее забрать, он все-таки нашел способ... ее спасти.