У нее были чудесные волосы. Небрежно собранные в пучок, серебряные, волнистые; господину Эсу все-таки удалось выдавить из себя улыбку, и девушка неуверенно улыбнулась ему в ответ.
- Неужели, - сказала она, - вы - дитя племени людей?
Он помедлил.
- А вы - нет?
Недоумевающие небесно-голубые глаза. Почти такие же, как у Твика - или у Талера.
Здесь, подумал он, у всех преобладает именно такой цвет. Я не видел ни мутноватых серых, как у юного лорда Сколота, ни потрясающих синих, как у мальчика по имени Лаур. Я не видел ни темно-карих, как у господина Эрвета, ни карминовых, как у нынешнего короля Драконьего леса.
Если забыть о ее ресницах, и чудесных серебряных волосах, и платье - можно вообразить, что я дома. Что я в Лаэрне, и напротив - левой половиной лица - ухмыляется раненый мужчина, и на его скуле опасно багровеет воспаленная полоса шрама. Если забыть о ее ресницах, и чудесных серебряных волосах, и платье - можно вообразить, что я в Лаэрне, и справа от меня сидит, вежливо что-то объясняя, самый лучший стрелок империи Сора; а я пьян, я опять - безнадежно пьян, и объяснять мне что-либо так же бесполезно, как беседовать с каменной стеной.
- Как называется, - глухо уточнил он, - ваша раса?
Девушка пожала плечами.
- Старейшины говорят, что мы aiedle, эделе. Старейшины говорят, что мы - это смешение крови человека и серафима.
Он медленно сел напротив.
Сначала хайли, теперь - эделе. Кит, маленький, чем ты занят в белой непокорной пустыне, если твой мир достается НЕ нашим детям, сотворенным пополам - из меня и тебя? Чем ты занят, если народ хайли отобрал себе изрядный кусок Тринны, а на Эдамастре живут какие-то эделе?
Он провел языком по своим тонким пересохшим губам.
- А если подробнее?
- Ну-у, - протянула девушка, - если верить легендам, то однажды у Моря Погибших Кораблей высокородная леди встретила ангела, а он почему-то в нее влюбился. Я склонна сомневаться в этих легендах, но, - она заправила за ухо непослушную прядь, - больше никто не сомневается. Даже господа шаманы, а они ребята серьезные.
Бывший опекун лорда Сколота усмехнулся.
Шаманы. И подземная огненная река под выжженной землей; но эделе, похоже, не в курсе, что она протекает под их полями, что лето наступило, потому что ее пламя согрело чертовы поля изнутри.
Кит, маленький... хороший, я все понимаю, ты ненавидишь этот мир - но я не помню, чтобы раньше ты его забрасывал. Я не помню, чтобы ты отмахивался от него, как если бы он был букашкой, как если бы ты его создал - и поймал - только чтобы раздавить. Я не помню, чтобы он был тебе - абсолютно не интересен. Я такого не помню, а поэтому...
...Кит, маленький, все ли с тобой в порядке?..
Пахло персиками.
Даже здесь, в полусотне миль от шумного города. И он болезненно кривился, и ругался, и прятал нос под манжетой рукава - но это не помогало, от манжеты несло персиками тоже.
Он всей душой ненавидел эту чертову раннюю весну. И лето - ненавидел тоже; и сама по себе Эдамастра казалась ему пустой, потому что он давно отыскал все то ценное и полезное, что вообще на ней было.
А было... ужасно мало.
Если бы у него спросили, он бы сказал, что и вовсе ничего не нашел.
Магия бурлила в его теле, как лава бурлит в конусе вулкана. И не могла найти выхода; она бы вырвалась, она бы выжгла эти земли к чертовой матери, но он прятал ее под широкими ладонями, и под сухими веками, и под вежливой улыбкой. Магия бурлила в его теле, но он - пока что - не выпускал ее, не давал ей выбраться из-под кожи.
Во всем ценном и удивительном ему просто не хватало какой-то... глубины; он хотел, чтобы оно было таким же потрясающим, как и он сам - но оно легко уступало его силе, безропотно - и униженно - подчинялось.
У берега стояли шатры. Около десятка шатров; и сидел на обрывке скалы мужчина с яркими золотисто-рыжими волосами. Его было видно издалека, и, хотя расстояние позволяло шаману любоваться лишь силуэтом, он знал, что на плечах этого мужчины темно-зеленая военная форма болтается мешком, а глаза у него такие равнодушные, будто ему Эдамастра надоела не меньше, чем колдуну.
Он снова поморщился - и медленно пошел к морю.
Здесь оно было тихим - по крайней мере, весной; волны облизывали камни, и покатые, гладкие бока влажно блестели под лучами полуденного солнца. Здесь оно было тихим - по крайней мере, весной; шаман помнил, как в декабре оно сходило с ума, и бросало пену - клочьями - на высохшие деревья, и поднимало со дна затонувшие корабли. И вертело, и - в который раз - ломало истлевшие мачты, и рвало традиционно черные вымпелы, и швыряло тонкие снасти на узкие береговые скалы.
Тропа уходила вниз довольно резко; одно лишнее движение - и ты уже в соленой воде. Он, впрочем, не боялся. К чему, если он родился шаманом, и если он правил собой так надежно и настойчиво, что тело повиновалось даже не мысли, а ее осколку?