Тропа уходила вниз.
В теле грота он бывал не единожды. В теле грота его спутницей была вода, какая-то слишком теплая, и скалы, тоже пронизанные теплом. Сюда не приходили воины господина Кьяна, и не приходили старейшины, и никто не требовал от шамана борьбы с нежитью, и не требовал защиты, и не требовал помощи. В теле грота он был великолепно, волшебно, от начала и до конца - один, и его успокаивала песня прибоя, и клекот белых чаек высоко вверху, и ветер, едва заглянувший под эти мрачные каменные стены.
Но, что самое главное, море не пахло розовыми цветами.
Оно пахло рыбой, солью - и еще, пожалуй, песком. И он дышал этим его запахом, и он прикидывал, не пора ли оказаться - по самое горло в синей глубине, не пора ли уйти со скал... несколько иным способом. Уйти не к чужому военному лагерю, не к молодому военачальнику и не к залу старейшин, а куда-то на белое песчаное дно. Уйти на белое песчаное дно; оно легко - и с любовью - примет шамана, и научит его обходиться тем воздухом, который пляшет в недрах, невидимых человеческому глазу.
Размышляя об этом, он все ближе и ближе наклонялся к воде.
И различил - далеко под соленой пеной, - чье-то бледное лицо.
Колебалось море. Шумели чайки; шелестели шелковые шатры. Он слышал - кажется, втрое больше, чем было нужно; до него добирались и сами звуки, и странное глухое шипение - словно где-то поблизости свила кольца хищная змея, словно эта змея вот-вот оскалится и прыгнет, целясь шаману в горло. Но змеи больше не водились на Эдамастре, змеями давно закусили вурдалаки; шипение тонкой ниточкой тянулось...
Если он не ошибался - из-под воды.
Бледное лицо не выглядело измученным. И его хозяин - шаман был готов поспорить на что угодно, - вовсе не умер. Он всего лишь... спал, укрываясь морем, и ему было вполне уютно. И вились, и танцевали, и прыгали над его ладонями гибкие твари, с длинными пылающими хвостами и короной светлых чешуек.
Он сощурился. Он подался вперед, он едва не скатился - по каменному своду - прямо в... обжигающе-горячие волны.
И он - замер, потому что узнал, потому что... понял.
Бледное лицо, тонкая шея, очень худые плечи. Выступающие ребра; посиневшие локти, ремень штанов и, конечно, босые ступни. Над узкими ладонями вьются, и танцуют, и прыгают уставшие от соли и шума прибоя огненные саламандры, а человек не желает, никак не желает просыпаться. И ему снятся добрые сны, ему снятся качели и клумбы, и сотня чудесных лилий, и созвездия на щеках. И ему снится музыка органа, и первый смех маленького ребенка, и белая прядь в угольно-черных волосах. И ему снятся подземные тоннели, и тронный зал, и громадина алтаря. И ему снится, как мужчина в карцере небесного корабля тихо повторяет: «Я прошу о помощи... именем твоим, Элентас», и он бьется, отчаянно бьется под его кожей. Ты впустил меня, ты не испугался, ты - Гончий; но сумеешь ли ты меня удержать?..
Подземная огненная река тянулась под уставшей землей. Подземная огненная река тянулась под военным лагерем, и под стенами Шкея, и под его цветущими персиками. Подземная огненная река тянулась под солеными водами, и под выступами скал, и под килями затонувших кораблей; и танцевали ее неизменные саламандры, и дышало ее неукротимое сердце - ее сердце, навеки заключенное в теле юноши, так похожем на человека.
У шамана болезненно закололо в левой половине груди.
Он помедлил - и коснулся моря своими тонкими пальцами, и погладил его по гребешку неспешной, сонной волны. Он помедлил - и коснулся моря, и сигнал, целенаправленный сигнал попал под ушную раковину спящего юноши.
Саламандры выгнули спины и задумчиво посмотрели вверх.
...Помнится, он тащил уснувшее сердце по скале, а потом не выдержал - и ударил подошвой по едва-едва согретому камню. Помнится, он оказался - в отведенных ему покоях, и усадил чертово сердце на свою смятую постель, а оно следило за ним равнодушными зелеными глазами, невыносимо яркими, но пустыми, и не хотело ничего понимать. Помнится, он удивился - да, среди его сородичей полно рыжих, но чтобы волосы были красными, как огонь - нет, такое шаману раньше не попадалось. Впрочем, одному Дьяволу известно, чем опасно проклятое сердце подземной огненной реки; одному Дьяволу известно, не обрек ли шаман себя и своих сородичей, когда вытащил его из моря.
Помнится, он принес ему чая, и принес ему вяленого мяса, но проклятое сердце не приняло его дар. Хотя оно - определенно - не было сумасшедшим.
К вечеру зеленые глаза покосились на шамана почти осмысленно. К вечеру зеленые глаза покосились на шамана почти ехидно; эта эмоция тут же погасла в темной вертикали зениц.