Он задремал, сидя в кресле и тщетно пытаясь найти хоть какое-то упоминание о подземной огненной реке в летописях.
Он был уверен, он ни капли не сомневался, что река - вот она, прямо под улицами, прямо под фонтанами и белыми цитаделями. Он был уверен, он ни капли не сомневался, что никто ее не заметит, что никто не обратит на нее внимания. Многие шаманы слабы; они и попутный ветер наколдовать не в силах, не то что уловить, какие силы движутся под местной измученной землей, какие силы выжигают себе тоннели в породе и камне, какие силы водопадами льются - в непроницаемой темноте.
Он задремал, сидя в кресле, и за ним наблюдало чужое изможденное сердце.
Эдамастра была такой маленькой и беспомощной, что оно, это сердце, недоумевало, как она вообще устояла над соленой водой, как она вообще перенесла чуму и как ее до сих пор не поглотило цунами. Оно, это сердце, изучало ее повсюду, изучало каждый клочок паршивой земли; сухо, выпадает мало дождей, а зима холодная. Сухо; эделе отчаянно работают в поле, надеясь, что все-таки поднимутся нежные колосья, что не погибнет замысловатая система корней.
Система.
Он поежился, а река с любовью подумала о Келетре.
Он бывал там - всего единожды. Он бывал там - во имя спасения капитана Талера Хвета, во имя спасения «чистого» ребенка. Такого же «чистого», каким был равнодушный к боли мужчина в особняке, где белыми звездами полыхали на клумбе лилии, где звонко смеялась девочка в синем платье, где парили - в нежной зелени сада - широкие деревянные качели. И смеялись дети, смеялись тогда еще забавные, а спустя сорок лет - предавшие своего любимого отца дети. Погибшие бесславно и бесполезно, погибшие ни за что; какое счастье, сказало себе огненное сердце, что выжила именно его дочь. Именно его дочь, именно та, что стояла у края площади - и горько жалела, что не сумеет, не способна его спасти.
А я бы смог. Я бы смог, если бы он позвал меня - но он гордо поднял свое бледное лицо к небу, а на небе не было ни единой звезды. Он родился - Гончим, как этот, посреди комнаты задремавший, мальчик родился шаманом. И он, как и этот мальчик, был гораздо сильнее своих родных.
Сердце не знало, не имело права знать, что нынешний Гончий, уцелевший на Келетре, боится пламени и давится то успокоительным, то снотворным. Сердце не знало, не имело права знать, что нынешний Гончий рисует госпожу Арэн кистями по плотной акварельной бумаге, что он все еще не забыл, как она выглядела, и как она смеялась, и как смешно засыпала на высокой подушке, и как смешно прятала нос под пуховым одеялом. Что он все еще не забыл, как она улыбалась, и пела тихие колыбельные, и читала книги, и - однажды - вручила ему яблоко, а он всего лишь сидел на бортике фонтана, а он понятия не имел, что сегодня, спустя секунду, мимо пройдет... его надежда. Его спасение.
Его будущая жена.
«Я прошу о помощи... именем твоим, Элентас».
«Передавай мое имя, как наследство. Передавай мое имя, и наступит, я верю, день, когда оно будет произнесено...»
Он поежился, он обхватил себя руками за плечи и наклонился, ожидая, пока эмоции перестанут бушевать. Он поежился - и подумал: все отлично, все хорошо, все просто великолепно. Только немного... жаль, что больше у тебя не будет потомков. Только немного... жаль, что там, на борту «Chrysantemum-а», Талер Хвет обратился ко мне в первый - и последний раз. А потом нашел меня в храме госпожи Элайны, и я касался мануалов тамошнего органа, и, надрываясь, пели потревоженные мной регистры. Я касался мануалов тамошнего органа - и они стерпели, каким-то чудесным образом - выдержали мою ласку. Но если бы я коснулся его, если бы я коснулся человека, чье ДНК повторило код моего любимого отца - он бы треснул, он бы рассыпался, он бы умер - как умер там, в порту печально известной Бальтазаровой Топи. И плакала бы, отчаянно плакала бы девочка по имени Лойд, а так - она всего лишь уснула.
Порой вы бываете... такими добрыми. Порой вы даете нам такое милосердие, что я начинаю сомневаться: а правда ли, что это были вы, а правда ли, что это вы заперли меня в тоннелях Сокрытого, а правда ли, что это вы обрекли меня на вечные скитания под землей? Потому что потом вы решили - не знаю, зачем, - пожалеть меня, и я научился выжигать выходы и входы, и я научился подниматься наверх по каменным ступеням, и я научился - выбрасывать свое тело из-под земли. Если честно, то я... многому научился, но мне кажется - лишь потому, что вы обо мне забыли. Лишь потому, что вы меня бросили.
Забывать и бросать - это и есть ваше милосердие?
Пришел Создатель - и, разочарованный, испортил код Повелевающих, Взывающих и Гончих. Пришел Создатель - и, по сути, обрек Вайтер-Лойд на смерть; пришел Создатель - и обвинил «чистых» детей в том, что они бессовестно согрешили. А потом он забыл о них, он заперся - в каком-то кусочке мира, в белом песке, под ясными голубыми небесами. А потом он забыл о них, и девочка по имени Лойд выжила, потому что, не желая о ней помнить, он сам допустил это. Не желая о ней помнить, не желая о ней думать, не желая и дальше мучиться, он допустил, чтобы кто-то извне дотянулся - и ловко исправил ее поврежденный код.