- Черт возьми... - ворчал он, неудачно задевая лезвием края плоти. - Черт возьми, давно со мной такого не было...
- А... что это? - нерешительно уточнил Сколот.
Его опекун задумался - по счастью, ненадолго. Усмехнулся:
- Как ты и предположил - болезнь. Правда, не заразная, иначе меня бы выгнали с поста придворного звездочета. Так что, - он ловко ушел от темы, давая понять, что она ему претит, - ты говорил о драконе? Я полагаю, о том песочном, с брюхом на полнеба?
- Верно, - согласился юноша. - По слухам, он сожрал четверых патрульных у пограничного поста на берегу.
- Следует полагать, был голодный, - расхохотался Эс. - А патрульные что, не могли от него спрятаться?
- А куда? - Сколот пожал плечами. - Разве что нырнули бы в океан... я слышал, драконы боятся воды.
Пламя в камине сухо потрескивало, поглощая принесенные прислугой дрова. Эс вытер нож носовым платком, ловко метнул - острие насквозь пробило столешницу, и девушка с корзинкой, заглянувшая уточнить, что господа желают на завтрак, испуганно отскочила.
- Этот - не боится, - сообщил Сколоту светловолосый парень. И повернулся к девушке: - Господа желают вина. Красного полусладкого, если есть - из линнской партии семьдесят четвертого года... ну и к вину чего-нибудь. В идеале - соленых огурцов...
Девушка растерянно покосилась на своего лорда. Юноша вежливо улыбнулся, надеясь тем самым ее приободрить, и сказал:
- Передай кухарке, что мне без разницы. Я же не могу постоянно сам выдумывать, какие блюда ей приготовить.
Девушка с облегчением убралась, и ее каблучки мило застучали по каменному полу. Сколот подождал, пока за ней закроются двери, и воровато уточнил:
- А что, вам об этом драконе... - он замялся, подбирая выражение, - что-нибудь известно?
Эс посмотрел на него так серьезно, что у юноши похолодело внутри, и коротко бросил:
- Больше, чем хотелось бы.
Завтрак Шеля и главы имперской полиции состоялся в молчании. Эрвет-младший выглядел подавленным, будто его переехала торговая телега с винными бочками, а Эрвет-старший, сосредоточенный на письме от правителя империи Сора, проглотил гречневую кашу с котлетой, не успев толком ощутить вкус. Коротко попрощался, потрепал сына по волосам - странного пепельного цвета - и ушел, не спрашивая, почему под глазами у парня залегли усталые тени, а губы, сжатые в тонкую суровую линию, то и дело болезненно кривились, будто Шель размышлял о чем-то крайне отвратительном... или страшном.
Эрвет-младший сам не подозревал, что «Shalette mie na Lere» так по нему ударит. Это была не столько летопись о том, как родился мир, сколько дневник - но о том же самом.
Шель без аппетита поковырялся вилкой в роскошной золотой тарелке, поднялся и побрел в свою комнату. Повезло, что все планы на грядущий день он отменил сразу же, как старая книга оказалась у него в руках. Повезло, что он, в отличие от отца, пока не делает ничего серьезного - так, сдержанно развлекается, готовит почву для своих будущих великих свершений... и, наверное, готовит себя. Потому что «Shalette mie na Lere» стала для него основательным испытанием, и благодаря ей он, во всяком случае, не будет больше с такой заоблачной высоты смотреть на ужасные вещи вроде... вроде...
Добравшись до спальни, он улегся на кровать и снова распахнул древнюю рукопись. Ее страницы, выцветшие, хрупкие, хрустящие под каждым прикосновением, отпечатались в его памяти так остро, что Шель при всем желании не сумел бы от них избавиться - но, тем не менее, зачем-то опять уставился на иссиня-черные строки.
«Никто и никогда не любил меня так же сильно».
«Право, жаль, что за пару сотен лет до этой встречи я полностью разучился...».
Чему? Чему, забери его Дьявол, разучился главный герой проклятого дневника? И с каких демонов ради этого недостатка он отверг такой реальный, такой настойчивый, такой упрямый шанс на спасение?
Парень сглотнул. Окажись он в израненной, измученной шкуре второго персонажа «Shalette mie na Lere», он бы утопился в море или спрыгнул со скалы - так, чтобы точно разбиться насмерть. Но книга бесстрастно, с ледяным безразличием говорила: «Этот глупый ребенок ушел, потому что я этого потребовал; этот глупый ребенок притворился, что с ним ничего не произошло». Ниже автор неумело, схематически изобразил его портрет - правильные черты, а в них неуловимо сквозит какая-то... хитрость? Будто, пока его рисовали, второй персонаж смеялся над своим приятелем, смеялся, не понимая, зачем тому понадобилось его помнить, если недавно он произнес: «Уходи, лаэрта...»