- Верно, - беззаботно отозвался глава имперской полиции. - Но только в случае моей смерти. А я, - он усмехнулся, - не собираюсь умирать в ближайшие пару лет.
Шель вообразил, как мужчина - изможденный, старый, поседевший мужчина - трясущимися руками разбирает увесистую пачку доносов, и содрогнулся. Фу, сказал он себе. Фу, какими ужасными становятся люди, преодолевая порог пятидесяти. Фу, я ни за что не хочу быть таким же, как он. Боги, избавьте меня от подобной перспективы...
Его отец поднял бокал, залюбовался переливами света в благородном белом вине - без шуток, переливы были превосходные, не ослепительные и не блеклые, просчитанные до мелочей. Интересно, кто, создавая мир, задумывался над такими крохотными деталями? Кто решал, что лунные лучи упадут на окна замка именно так, и никак иначе? Кто вообще принес на небо луну, принес и бросил, чтобы она разгоняла ночные тени?
Сын главы имперской полиции мог бы ответить на этот вопрос, но мужчина молчал, невозмутимо прихлебывая вино. На щеках у него проступили красные пятна, но он либо не замечал, либо не придавал им особого значения - излишнее тепло в замке императора никого бы не поразило, старик маялся десятками болезней и не вылезал из темно-красного плаща, изнутри обшитого мехом. Слуги топили камины, и печи, и зажигали факелы в личных императорских покоях, и приносили Его несомненному Величеству грелки - одну за другой, щедро, не скупясь, - но ничто не спасало древнее, уставшее, не рассчитанное на такой колоссальный срок тело. Император был старше, чем раскидистые каштаны в парке у фонтана, старше, чем окраинные улицы Нельфы, старше, чем история о племени Тэй, и старше, чем карадоррские корабли. В каком-то неприметном, лишенном совести уголке души сын главы имперской полиции был уверен, что владыка Малерты не протянет и месяца; потому и спешил, потому и запускал свой четкий, заранее спланированный, изящный механизм. Потому и сидел теперь, сжимая побелевшими пальцами хрусталь, и таращился на отца, и губы сами собой складывались в улыбку - но нет, эта улыбка не выражала и капли торжества.
Нет, ему было дурно.
Я бы ни черта не изменил, даже если бы вернулся назад во времени, сказал себе Шель. Я бы точно так же высыпал в белое вино странный, лишенный всякого цвета порошок; я бы точно так же проследил, как он потихоньку растворяется. Я бы точно так же устроился напротив отца, памятуя, что рядом, в моей же комнате, ждет новых приказов Талер - потерянный, покладистый, побитый наследник семьи Хвет...
Красные пятна стали багровыми; кровь заблестела на резко выступающих скулах главы имперской полиции, прошла сквозь поры и шрамы, радостно растеклась по коже - мол, привет, а я все это время жила у тебя в сосудах! Эрвет-старший с недоумением потрогал ее кончиками пальцев, нахмурился и хотел было встать, но колени подогнулись, и он жалко, смешно, боком повалился на ковер; судорожно сжатая левая рука потянула на себя скатерть, и зазвенела посуда, и бокал разбился, и белое вино впиталось в зеленые мягкие ворсинки...
Надо сыграть, напомнил себе Шель. И сыграть хорошо.
Он не поднялся - он выскочил из-за края стола, рухнул перед отцом на колени, обхватил его, будто обнимая, и попытался оторвать от пола. Глава имперской полиции захрипел, и этот хрип, если Эрвета-младшего не подводили уши, складывался в проклятия, но перепуганный голос сына вынудил мужчину перейти с проклятий на кашель, а там и притихнуть, чувствуя, как что-то болезненно, беспощадно выворачивается под ребрами - то ли больные легкие, то ли...
- Стража! - надрываясь, кричал Шель. - Лекаря! Скорее, лекаря сюда!
Поверь в свое горе, убеждал он себя. Поверь в свое горе. Из тебя вырастет отличный актер, этот грязный человек сам признал тебя актером - и постыдно забыл, насколько сильными талантами ты владеешь.
- Слишком... поздно... Шель.
Эрвет-младший посмотрел на мужчину с таким отчаянием, что заподозрить его в убийстве не осмелился бы никто, в том числе и верховный малертийский дознаватель. У главы имперской полиции не было слез, вместо них по морщинам скатывалась и чертила бурые полосы в коротко остриженных волосах все та же кровь, а запрокинутое лицо, какое-то синее, какое-то резко похудевшее, не имело ни единой общей черты с тем, что маячило напротив Шеля и с утра, и в полдень, и к вечеру, и приносило свежие новости, понятия не имея, как использует их сын... понятия не имея, что сын, в частности, их использует.
- Я...
Хрипы оборвались, что-то утробно забулькало в горле главы имперской полиции, и бурая густая жидкость проступила на зубах, стирая своим цветом белый. Эрвета-старшего сотрясла судорога; вокруг суетились вооруженные люди, лекарь шлепнулся на ковер в шаге от обреченного на смерть человека, но Шель не видел, для Шеля весь мир съежился и превратился в узкое запотевшее окошко, а в этом окошке умирающий отец не сводил с него взгляда. В этом окошке умирающий отец не испытывал к нему ни отвращения, ни равнодушия. Более того, юноша не сомневался, что, выяснив, каковы его цели и каковы грядущие варианты, мужчина бы его простил - за прогулки по окраинам города, за письма откровенным врагам короны, за Талера, за Сопротивление и за странный бесцветный порошок, опрокинутый из бумажного пакетика прямо в доверчиво брошенный бокал...