- Я уже не маленький, - сердито бормотал он. - И никакие таверны меня больше не пугают. Подумаешь, куча всяких идиотов, зато хозяин продаст мне пива, если я дам ему пару золотых монет...
- Тебе тринадцать, - сурово попенял господин Хвет.
- Мои ровесники-простолюдины в свои тринадцать работают мастеровыми, - спокойно парировал юноша. - И пьют вовсе не пиво, а кое-что покрепче и повкуснее.
- Если ты о самогоне, то я вынужден тебя разочаровать. Он не вкусный, - флегматично пожаловался ему отец. - Я был бы рад, если бы ты попробовал его не в таверне, среди чужаков, а дома, чтобы я видел итоговый результат. Клянусь, тебя разнесет, как дрожжевое тесто по миске, о которой забыл наш дорогой господин повар.
Помощник господина повара, невысокий парень в колпаке и с половником, сдержанно хохотнул. Господин Хвет не требовал от прислуги ничего, кроме своевременных трапез, чистоты и прилежности; император на его месте выгнал или перевешал бы добрую половину тех, кто работал в особняке. И повар, и его помощник, и прочие нанятые мужчиной люди прекрасно об этом знали - а потому ценили его гораздо выше, чем обычно прислуга ценит своего хозяина.
- А вот и не разнесет, - как-то неуверенно произнес Талер. - Я сильный.
- Спорим? - приподнял брови господин Хвет.
Юноша был готов согласиться, но его мать решительно встала и скупым жестом пресекла все дальнейшие разговоры.
Из хижины госпожа Стифа вышла побледневшей, словно старуха устроила ей допрос. Поправила меховой воротник - зимнее пальто, вероятно, подарил кто-то из ее клиентов, - и пробормотала:
- Госпожа Доль обещает, что все будет хорошо.
- Вы ужасно доверчивы, - хрипло пошутил ее высокий спутник.
Ему явно было неуютно у запертой деревянной створки, на холоде, вдали от обитаемых улиц; посиневшие от холода пальцы новый знакомый госпожи Стифы сжимал на ремешке сумки, а кончик носа и подбородок обмотал шарфом.
- Я... бесконечно вам благодарна, - обратилась к нему женщина. - Если бы не вы, мой сын бы уже умер.
Он помолчал, словно бы оценивая эти слова. Бросил, не глядя на Стифу:
- Я рад, что сумел хоть кому-нибудь пригодиться.
- Ну что вы такое говорите, - женщина слегка замешкалась, и ее собеседник горько, совсем по-человечески усмехнулся, хотя в его зеленых радужных оболочках Стифе на мгновение померещилось вкрадчивое звериное выражение - так наблюдает за своими жертвами голодная гарпия, так следят за своими игрушками-людьми высшие демоны. Преодолев себя, она добавила: - Знаете, как я испугалась, когда выбежала на пустую площадь, и попросить о помощи было не у кого? Если бы не вы, я бы сошла с ума от страха, а мой малыш...
Стифа пошатнулась и как-то болезненно, немного испуганно закрыла побелевшими ладонями низ живота. Колени у нее подогнулись, и она рухнула бы в снег, но высокий зеленоглазый человек поймал ее за локти и удержал.
- Что случилось? Вам дурно?
Женщина шевельнула пересохшими губами, но не сумела выдавить из себя ни звука. Высокий человек нахмурился, наклонился к ее светлым волосам и прошептал, не смея повысить голос:
- Это... она? Что за плату она взяла?
Госпожа Стифа дернулась, словно бы от удара, и на ее ресницах заблестели тщетно скрываемые слезы. Да, она была согласна отдать старухе что угодно, лишь бы та спасла ее сына. Согласна, и все-таки - не готова.
- Мою дочь, - едва слышно сказала она. - Еще не рожденную мою дочь...
Повисла тишина - глубокая, звенящая, как после полуночного удара колокола. Высокий человек на секунду закрыл свои зеленые измученные глаза, а Стифа присела на край лавочки, занесенной ледяным покрывалом снега - та стояла под закрытыми ставнями, чтобы в теплые или чересчур одинокие дни старуха могла любоваться далеким силуэтом города.
- Это справедливая, - подала голос работница таверны, - цена.
Высокий человек отвернулся:
- Справедливости нет на этой земле.
Больше они и словом не обмолвились, пока не распахнулась деревянная дверь, и старуха не показалась на пороге. Мальчика она прижимала к себе, словно он был ее, а не госпожи Стифы, ребенком - тот безмятежно спал, размеренно и ровно дыша, и его нисколько не потревожил ни морозный ветер, чуть-чуть соленый и какой-то терпкий, ни сдавленный выкрик матери.