Я чувствую, с мрачным удовольствием повторил он себе. Я это умею. Я помню - ты объяснял, смешно кривился и показывал, где у тебя самого прячутся эмоции, а я знал и словно бы их касался, а может - касался действительно, и твой смех звенел над пустыней, как...
Он дернулся и рывком сел; взмыли вверх и снова упали тысячи карминовых капель, и соленое озеро страшно исказилось - так, что, посмотрев на него, он заставил себя подняться и зашагал прочь. Тучи, темные и пушистые, нависли над полосой прибоя, и чайки продолжали вопить от горя и страха. Чайки, сотни, тысячи белых чаек - я помню, как они, беспомощные и слабые, прятались у тебя в ладонях, а ты гладил их нежные, еще не истрепанные полетом перья...
Я так тебя ненавижу, мрачно подумал он. Я так тебя не...
Было по-осеннему холодно, и никто не полез бы в море по такой погоде, а он зашел в ледяную воду по колено, а потом - лег, и она сомкнулась над его измученной головой, зашипела в россыпи ран, заколебалась, принимая, укачивая... Бледное, какое-то выцветшее, потерявшее все краски лицо впервые дрогнуло, и он протянул тонкую руку вперед, как незрячий.
Вот сейчас... это произойдет сейчас. Жесткие чужие пальцы обхватят мое запястье, и голос, мелодичный голос произнесет: «какого черта ты делаешь?»
Было по-осеннему холодно. А волны принесли побитого, проклятого семьей драконыша весной. И от запаха его крови у меня перехватило дыхание, как раньше порой перехватывало от вина...
Я так устал, сказал он себе. Я так тебя ненавижу. Ты ушел, но толку, если ты смотришь на меня синими глазами неба, если ты дышишь на меня ветром, если ты вздыхаешь прибоем, а говоришь со мной, используя глотки птиц? Ты ушел, но толку, если ты - повсюду, если ты - во всем, и твое добровольное отречение - целиком и полностью моя вина?!
Чайки вопили. Хрипело море. Шумела гроза, и в тучах поблескивали молнии - одна, еще одна, и еще... голубоватые вспышки неуверенно, осторожно отбирали пустыню у темноты, и вот он - тот самый походный котелок, три железных прутика у погасшего костра. Кажется, на них когда-то жарили рыбу, а с рыбой - желтые ананасовые кольца. Я помню, как ты убеждал меня, что это вкусно, а сам полчаса плевался и оправдывался тем, что драконы, якобы, предпочитают пищу сырой...
Высокий силуэт. Теплое биение пульса глубоко под кожей. Искристый зеленый взгляд, немного хитрый - и пусть, не всем же быть добрыми и до конца откровенными. Кто-то должен умудряться врать - и не признаваться, не каяться под самыми жестокими пытками. Сколько ты их прошел, рассеянно прикидывал он. Сколько их было - тех, кто внезапно настигал тебя у площади, или на улице, или у порога дома, а ты, не в силах найти себе приют, оборачивался и вздрагивал, когда они говорили тебе: «Laerta?»
Драконыша выбросило на берег весной. Крохотного, глупого, неопытного. Но человеком он был - восхитительным, и каждый раз, минуя границу обратного превращения, просил за ним не следить. Потому что стыдился, мучительно стыдился бесстрастного чужого присутствия, и тот, кому принадлежала пустыня, покорно уходил к морю, садился на камень и болтал босыми ногами в бирюзовой воде; бирюзовая вода приятно холодила ступни, привыкшие наступать на горячие крупицы песка. Драконыш как-то предлагал изменить пустыню, перестроить, но он лишь отмахивался от его предложений. Я заслужил это, говорил он себе. Я заслужил. Если такова моя кара, я приму ее без упрека; если таково мое испытание, я пройду его с гордо выпрямленной спиной...
Камень стоял все там же, со всех сторон омываемый солеными волнами. Метнулись к трещинам сытые довольные крабы, а он сел, и согнутый позвоночник, сплошь покрытый синяками и язвами, проступил в полумраке так четко, что хоть бери и пересчитывай каждую его кость.
- Ла. - Он протянул это мягкое сочетание вслух, наслаждаясь речью - давно, ох, как давно ее звук не сотрясал пустыню, как давно тут царило оглушительное безмолвие, и разве что чайки тревожили замерший в ожидании чуда воздух. Чудо понятия не имело, как сильно его ждут, и тревога становилась все тягостней - изо дня в день, из ночи в ночь.
Столетие за столетием.
Он потер переносицу - привычным, аккуратным движением, - и снова протянул:
- Эр.
Очередное мгновение тишины. Покоряясь ему, он согнул позвоночник еще сокрушительней, зачерпнул из моря часть его ледяной воды и неторопливо, со вкусом, принялся умываться. Кровь стекала по ключицам и шее блеклыми розоватыми ручейками, блеклыми розоватыми каплями ложилась на камень, и трепетали крабы, и замолчали воспитанные драконом чайки, и притих, кажется, весь мир.
- Та, - закончил он, и слово, произнесенное с трех попыток, вызвало какую-то сладкую, едва различимую боль в груди.