- В ходе работы я была вынуждена забрать кое-что еще, - криво усмехнулась колдунья, - но, поверьте, такие мелочи вашему сыну все равно не понадобятся. Главное, что он жив.
- Да, - бестолково подтвердила госпожа Стифа. - Да... спасибо вам, спасибо огромное...
Старуха покладисто отдала ей мальчика, провела скрюченным пальцем по его светлым - таким же, как у женщины, - волосам и добавила:
- Хороший малыш. Да, старенькая Доль видит: потрясающе талантливый. Много чего добьется, и, когда вырастет, не будет сидеть у красивой девочки на шее. Да, - повторила она, - Боги свидетели - этому ребенку повезло родиться под такими же звездами, как и...
Она запнулась, будто кто-то извне запретил ей называть имя подобного своего клиента, и, шаркая, пропала в полумраке хижины. Створка сама собой заскрипела, отсекая старуху от мира живых людей - и все же напоследок высокий спутник госпожи Стифы успел заметить алые пятна у стола и кресла, кусок вырезанной кожи и что-то коричневато-красное, небрежно отброшенное прочь.
Прошли годы.
Мальчик выздоравливал медленно и тяжело. Много спал, постоянно кутался в теплые шерстяные одеяла, обожал малиновый чай и практически не выходил из дома. Госпожа Стифа снимала набор комнат неподалеку от своей таверны, чтобы в случае чего явиться на зов хозяина не только быстро, но и при полном параде. Чистый передник, скромное платье с маленьким вырезом, сквозь который проглядывала разве что стальная цепочка с крупными широкими звеньями, подаренная отцом ребенка в те короткие пару недель, когда он был еще приятен симпатичной улыбчивой женщине. Она таскала по таверне то подносы с неуклюжими пивными кружками, то целые противни с жареными кролями - для особо шумных и богатых компаний. Она приходила домой поздно, ближе к рассвету, желая обеспечить сыну счастливое, полноценное детство - но за месяц слышала от него в лучшем случае три-четыре слова, да и те он произносил с такой неохотой, будто в движениях языка прятался непосильный малышу труд.
- Ну же, Сколот, - умоляла Стифа, сидя на коленях у кровати, где он, уже семилетний и невероятно серьезный, читал книгу - сборник сказочных историй, где все вне зависимости от обстоятельств кончается хорошо. - Поговори со мной. Расскажи, как дела у твоих друзей. Расскажи мне хоть что-нибудь...
Он смотрел на нее с таким равнодушием, будто она была сделана из камня, и снова переводил мутноватый серый взгляд на желтые страницы.
Промаявшись еще пару дней, Стифа обратилась к городскому лекарю.
Пожилой мужчина вызвал у Сколота больше интереса, чем родная мать. Странные приспособления, вроде железных палочек, чтобы размыкать чьи-то стиснутые челюсти, он даже потрогал, но под конец всем его невероятно серьезным вниманием завладела рогатка, походя отобранная у кого-то из уличной ребятни. С уличной ребятней мальчик, разумеется, раз или два играл, хотя глупое детское подражание взрослым скоро вызвало у него глухое разочарование, и он плюнул на этих своих так называемых «друзей».
- Привет, - дружелюбно поздоровался лекарь. - Как тебя зовут?
Сколот указал на рогатку:
- Можно?
- Бери.
Стифа замерла у выхода, опасаясь, что в ее присутствии мальчик не захочет говорить с лекарем. Его тихое «можно?» задело работницу таверны сильнее, чем задели бы стальные крючья, такие любимые среди палачей.
- Как тебя зовут? - повторил попытку городской лекарь.
Покрутив загадочную, но ужасно любопытную штуку и так, и эдак, ребенок неуверенно отозвался:
- Мама называет меня Сколотом. Вы... - он закашлялся, будто слова раздирали на части его гортань, - не будете возражать, если я куплю у вас... эту вещь?
Стифа моргнула. Определенно, в жизни ее ребенка эта речь была самой длинной - и удивительно вежливой для того, кому едва исполнилось семь.
- Рогатку? - спокойно уточнил гость.
- Рогатку, - помедлив, кивнул ему Сколот. - У меня есть серебряные монеты. Сколько она стоит?
- Она стоит маленькой беседы, - лекарь улыбнулся, - и маленького послушания с твоей стороны. Во-первых, мне надо, чтобы ты снял рубашку. Твоя мама упоминала, что шрам иногда кровоточит...
Зашелестела тонкая дорогая ткань. Нанятый госпожой Стифой человек присвистнул - грудную клетку мальчика пересекал не шрам вовсе, а рана, глубокая рана. Подцепи ногтями ровные края - и она разойдется, обнажая молочно-розовые ребра, а за ними - легкие.
- Не болит? - с напускной невозмутимостью осведомился лекарь. - Не щиплет?
- Нет, - негромко ответил Сколот. - Но бывает, что там, под ней... словно бы колет...
Мужчина осторожно взял его за руку, посчитал короткие толчки, запертые в синем переплетении вен. Сдвинул брови, не понимая.