Под стеклянным столом валялись еще пять.
- Выпей, маленький, - грустно предложил он. - Поболтаем.
Орс, кажется, пошел к нему в дамки, и рыжему стало не до хозяина пустыни. Он принялся увлеченно гонять вражескую пешку и коня, ее охранявшего; он клялся именем какой-то Аларны, что если могильщик и получит назад свою королеву, то лишь в составе полностью погибшего «черного» отряда. Орс улыбался уцелевшей половиной губ, но его собеседник не прогадал - спустя примерно полчаса у могильщика остался одинокий король и все та же пешка, застывшая в паре шагов от края поля. А перед ней жестоко, чересчур, пожалуй, жестоко торчал силуэт вышеупомянутой ладьи. Пара шагов, такая мелочь, такая невозможная, такая тоскливая мелочь, размышлял Кит - и следил, как Ретар чуть заметно улыбается этим его размышлениям, и клыкастая улыбка придает ему сходство с каким-нибудь диким зверем...
- Как его звали? - спросил рыжий, гордо любуясь результатом своих трудов. Черный король застыл, окруженный вражескими солдатами, а в пяти клетках от него мучился, утопая в озере стыда, его последний выживший воин. Орс, не вставая, поклонился - признал свое поражение, а Ретар настойчиво повторил: - Как? И что ты, - он расслабился и почти лег на уютное тело дивана, - будешь делать, если он все-таки вернется?
- Я ждал его двести лет, - пожал плечами Кит.
Рыжий тихо рассмеялся:
- Двести - это ничтожная цифра, маленький...
Повисла тишина, лишь позвякивали шахматные фигурки - могильщик небрежно складывал их в коробку, смешивая победивших с проигравшими. Кит снял соленую каплю указательным пальцем, и она заблестела на нем, как живое и весьма печальное существо.
Из ладоней моих проливается вниз вода.
И ко мне обращаются, просят ее отдать,
но она вытекает из сотен открытых ран...
Кит зажмурился. Ну какая разница, в самом деле, какая разница, вода или песок лежит у него в руках? Двести лет - ничтожная цифра, действительно, совсем ничтожная, если их течение не способно стереть из памяти негромкие слова - и мелодичный голос, дьявольски мелодичный голос одного раненого дракона. Я, сказал себе хозяин пустыни, я не забуду их ни сейчас, ни даже спустя целую вечность. И где-то я их записывал, где-то я их совершенно точно...
Ретар смотрел на юношу так внимательно, будто вместо него рядом сидела интересная книга, и ее развязка до поры была для гостя Некро Энтариса тайной. Проснулся драконыш, обошел комнату дозором и свернулся у ног рыжего, как верная собака.
Кит, не выдержав, покосился на его гребень. Сквозь чешую пробивались яркие бирюзовые всполохи, будто под ней гремела весенняя гроза и били молнии, страшно быстрые, но слепые.
- Если он вернется, - хозяин пустыни скорее шептал, чем говорил, - я больше ничем не смогу ему помочь.
Орс молчал, прекрасно понимая, что его-то речь никого не убедит и не тронет. Он был механизмом, и он же был - человеком, но человек со временем стерся, вымотался, уступил; пользоваться базой данных Некро Энтариса, успокаивал себя могильщик, гораздо проще и приятнее, чем искать в глубине своего сознания что-то еще живое.
Зато Ретар, этот наглый, самоуверенный, бесцеремонный парень из пятьсот девяносто третьего сотворенного мира, знал, куда поворачивать и на что указывать. Ему, телепату, копаться в чужих мыслях было так же легко, как и танцевать вальс, а вальсировал рыжий просто великолепно.
- По-твоему, - сказал он, подавшись к очередной бутылке вина и поддевая пробку ножом, - размазать чьи-то эмоции прямо по берегу пустыни, которую он любил - это помощь?
Орс поглядел на Ретара с недоумением. Рыжий знал, куда поворачивать и на что указывать - но сейчас получилось, пожалуй, слишком жестоко.
Высокий худой человек на песчаном берегу. Глубокая трещина в бездне голубого льда; он сжимает комок белого песка в шероховатых кулаках, он пьян, бесконечно пьян - и бесконечно ранен. «Ты видишь меня, Кит? Я здесь...»
«Пожалуйста, забери меня домой...»
- Ему было больно, - признался юноша, будто желая оправдаться, будто желая доказать свою правоту. Ретар не шелохнулся, и Кит с внутренним содроганием заметил, что глаза у него такие же голубые, как лед, разбитый подошвой сапога у границы Хальвета. Что глаза у него жесткие и холодные, что в них плещется едва ли не гнев. По радужной оболочке расползались, то и дело складываясь в узор или, наоборот, расплетаясь, крохотные линии. В зависимости от того, как падал свет, они казались багряными - или янтарными, как солнечная кайма под веками самого хозяина пустыни. - Ему было больно, он мучился, люди стали его пороком, его болью, его, если хотите, болезнью... Он чесался, жаловался, что по нему словно блохи ползают... их эмоции находили отражение в нем, особенно горе, особенно тоска, и он... - Кит запнулся и притих.