«Распечатать файл?», дотошно уточнил принтер. «Да», - упрямо заявил мужчина. Распечатать... именно этот...
Авторучка нашлась в отделе канцтоваров. Забирать ее мужчине было невыгодно, поэтому он перевернул еще теплую, превосходную фотографию и написал с обратной стороны всего четыре слова. Эти четыре слова не прозвучали на корабле, он не сумел их произнести, не сумел выдавить, признаться. Да и как - в данной-то обстановке? Дьявол забери, как?.. И пускай они, раздери их черти, не прозвучат уже никогда, пускай у них больше нет шансов, но это сочетание корявых символов существует. Оно есть, на белой фотобумаге, оно выведено его, Талера, отвыкшей от авторучек рукой. Оно не исчезнет, как не исчезает ничто. Ничто на свете не исчезает бесследно...
Честно говоря, за разбитую витрину и сигареты ему было совсем не стыдно. Куда больше стыда он испытывал перед командой, абы кому доверенной, абы как оставленной, вынужденной торчать в рубке, где клочья сигаретного дыма висят грозовыми тучами, вынужденной травиться из-за него...
И Лойд. Как же стыдно, как... черт...
В нем снова ожила какая-то глупая, какая-то предательская надежда. Хотя, по сути, надежда есть у любого, обреченного на смерть - что его помилуют, или спасут, или что сломается пол под ногами его убийц, или... но, как правило, эти надежды бесполезны. Они приносят разве что боль, но никак не счастливое утешение. Они приносят лишь разочарование, и кто знает - может, лучше умереть без него, не мучиться лишний раз, ведь мучиться придется и так, без помощи надежды и ее последствий...
Здание центрального банка венчало город, как венец венчает волосы короля. Высотка, погруженная в темноту, поросшая копотью, глазела на капитана Хвета своими узкими окнами, и ему чудилось, что оттуда, изнутри, за ним недоверчиво следят какие-то древние, ко всему привыкшие создания. Мол, неужели ты, опытный полицейский, хороший, в общем-то, человек, да к тому же - влюбленный в девушку, прозябающую на корабле в обществе симбионта, действительно так поступишь? Неужели ты действительно дойдешь до порога, неужели ты его переступишь, неужели тебе хватит смелости?
Последняя мысль вынудила мужчину рассмеяться. В чем, в чем, а в такой банальной штуковине, как смелость, он никогда не испытывал недостатка.
Он шел, и под низкими шнурованными ботинками хрустело каменное и стеклянное крошево. Дым жил в каждой клеточке его легких, клочьями лежал на губах, оседал на одежде. Талер был - дымом, и у дыма не было тела, и он кружился над разбитыми рамками тротуара, как облако, ядовитое пушистое облако...
Невероятно красивый закат Белой Медведицы не нашел отклика в его сердце. Только равнодушие; солнце горестно позеленело и поспешно укатилось прочь, посрамленное вне всякой меры. Вместо него небо украсили мелкие, как узелки на синем полотне, звезды - и четыре маленьких, прямо-таки по-детски маленьких луны.
Талер сел на ступеньку перед входом - и закурил еще раз. Автоматическую дверь заклинило на половине пути, и кто-нибудь более широкий в плечах ни за что не пролез бы в холл. Да и капитан Хвет не пролез бы, если бы человекоподобный робот не опустил автомат - и если бы в кармане куртки не загудел, оповещая о новом входящем вызове, тяжелый полицейский планшет.
- Добро пожаловать, - иронично произнес Дик. - Проходите. Полюбуйтесь теми, чьи жизни вы сегодня спасете... подумайте, а так уж ли надо их спасать. Когда закончите, поднимайтесь на сорок третий этаж. Желательно лифтом, но если вам захочется использовать лестницу - используйте на здоровье. Окажетесь у цели - постучите в дверь пятнадцатого кабинета... удачи.
«Вызов завершен», - бесстрастно уведомил мужчину планшет.
Эти трое сидели на краю крыши - высокий светловолосый тип с лихорадочно яркими зелеными глазами, подросток лет шестнадцати и странный парень в кепке, надетой задом-наперед. Из-под нее выбивались неестественно-зеленые и красные пряди, а на нижней губе смутно поблескивала сережка, украшенная темным, как ночное небо, камнем.
- Ну как? - спрашивал последний. - Вам нравится? Это - самая первая из моих планет.
С высоты пятидесятого этажа город казался набором оранжевых огней. Высотки, высотки, высотки, между ними - дома чуть пониже, и все это разбито на сектора с помощью улиц и трасс. Кое-где виднеются освещенные фонарями скверы, там шелестят и качают гроздьями цветов акации, а также целуются влюбленные парочки и степенно обсуждают политику господа-пенсионеры. В небо глядят сотни, да нет, пожалуй - тысячи прожекторов, чтобы вовремя отобрать у космической темноты силуэт заходящего на посадку судна - а вверху, если запрокинуть голову и сощуриться, сквозь низкие туманные облака можно различить бездушную громадину орбитальной станции. Она такая огромная, такая широкая, что закрывает собой добрую половину звезд, а другая половина тускло мерцает у горизонта, едва ли не стертая наглым сиянием электричества.