Пользуясь площадью арены, девушка держась на расстоянии от гротеска, избегала его мощных атак.
Ристелл забыла это чувство. Чувство когда все вокруг лишается смысла, есть только цель впереди и больше ничего.
Кожу саднило все сильнее, но природный адреналин не позволял мышцам обмякнуть и они уверенно вытягивали ее из-под лап Борлака.
Щупальца прошла в миллиметре от виска девушки и тут же на нее обрушились шипастые кривые руки сержанта. Уйти удалось ценой глубокого пареза на плече и какое-то чувство, возможно подкатывающее безумие, с радостью отметило, что вместе с ее плотью, гротеск перерезал и какую-то часть демонических полип.
Единственным шансом вернуть оружие было вновь повторить первый бросок. Она не знала сколько прошло времени, но была уверена, что ей осталось не долго водить за нос машину для убийства. Возможно стоило дотянуть до последнего и позволить Борлаку оборвать ее жизнь, в конце концов они оба жаждут смерти, и оба обречены. По крайней мере на ее руках не будет крови несчастного сержанта имперской гвардии. Хотя совесть не позволяла согласиться с этим. По ее вине они были отправлены на заклание, ее жалость не позволила Реосу убить Борлака и теперь его существование было бесконечной агонией. Это ее долг перед ним.
Секундное промедление столкнуло Ристелл с рукой гротеска и она пролетев несколько метров упала у самой стены арены. Она с трудом пыталась восстановить дыхание, перемежая вдохи с попыткой удержать крик боли. Глаза вновь застилал туман и монстр превратился в размытое пятно, стремительно приближающееся к ней. Спиной она чувствовала вибрацию, пробегающую по стене от кровожадных воплей темных. Вся правая сторона тела, на которую пришелся удар, превратилась в кровавый синяк из которого отвратительными наростами выглядывали глаза-полипы, сочащиеся желтым гноем.
Звон в ушах не позволял сосредоточиться и Ристелл словно захмелев попыталась подняться на ноги. То ли страх, то ли инстинкт самосохранения, не позволяли ей поднять взгляд на приближающуюся тень монстра. Среди общего ора голосов сознание выхватило прославление бога темных и унижение Императора.
Ристелл чувствовала что по ее губам стекает кровь, должно быть последние капли. Глаза нестерпимо жгло, этот жар был знаком ей по кошмару забравшему жизнь Реоса. Казалось, потребовалась вечность чтобы подняться на колени, еще пару мгновений, чтобы унять головокружение и последний рывок, вытягивающий ее из-под удара когтей гротеска. Ей хватило сил увернуться от Борлака, но его аугметические союзники были расторопней и одна за другой щупальца хлестнули спину и шею девушки.
Боль. Боль это еще не все, это только признак жизни и начало смерти. Ристелл лежала на песке и яркий свет прожекторов заплетался в призрачный туман избавляя ее от постоянной тьмы, но вся также не позволял ей что-либо увидеть.
Ведь все не закончится так просто?
Эти слова она смогла различить в криках зрителей, потому что они звучали в ее голове и даже это не мешало им сочиться ядом, проникая в каждый сосуд, вслед за демоническими полипами.
Ристелл чувствовала смерть и уже была готова ее встретить, ведь это так не сложно, когда большая часть пути к ней пройдена и осталась лишь пара шагов.
Ты ведь не сдашься?
Голос гомункула словно обволакивал сознание. Она была бессильна против его вторжения и он знал каждую ее мысль, безжалостно извлекал из памяти каждый грех ее души, словно готовя к тому адскому пламени, что разгорался под кожей. Но это вторжение всколыхнуло образы прошлого, которые Вормас очернить не мог, благодаря которым Ристелл была еще жива.
Никогда не бывает «просто», Ристелл.
- Кхан, - Губы канониссы едва шевелились, на песок капали слезы, и терялись в луже крови.
Борись, Перышко, прошу тебя.
Голос учителя был полон мольбы, словно он знал, что его не состоявшийся дознаватель готов взойти на смертный одр.
- Мне больно, - Ристелл не могла различить свой собственный голос от сплетения голосов пробравшихся в ее сознание.
И вновь мозг пронзил спазм от безжалостного вторжения Вормаса
Приятно познакомится, Инквизитор.
Быть может это та самая пытка, в которой так преуспел безумный палач. Смесь жестокой реальности и иллюзии избавления, бесконечно перемещающейся, словно маятник, лишая Ристелл надежды на какой-либо исход.
Я уже близко, Перышко, не сдавайся.
Да, наложница, позабавь нашу публику.