— Ладно. Какое общее заключение?
Джефф её вовсе не слушает. Их положение, близость её, её аромат, эти огромные голубые глаза, несколько бессонных ночей и отсутствие разрядки, опять же, из-за этой грёбанной актриски, не позволяет мужчине сосредоточиться на проблеме. У него другая проблема, нет, катастрофа, и это она упирается ей в живот, это она, вернее, он, сейчас контролирует его мозг. В ту же секунду сорвать это грёбанное платье, развернуть её к себе спиной, войти в неё сзади, грубо, резко, намотать её пшеничные кудри на кулак, и пока она, уперевшись ладонями в дверь холодильника, будет стонать под его толчками, выгибая спинку и прерывисто дыша, он, наконец, познает эту чёртову жизнь — настоящую, там, где есть истинное удовольствие и истинный кайф, а не привычные выработанные механизмы.
Из беспорядочных мыслей его вырывает резкий толчок в грудь. Джефф выходит из ступора, натыкаясь взглядом на недовольную мордашку. Эмма закатывает глаза и громко цокает языком.
— Что ты застыл?! Какое заключение?
Наконец, Джефф отступает. Он делает шаг назад и не может не заметить, как растерялась Эмма, потеряв такую внушительную точку опоры. Ноги её подкашиваются, она опирается спиной об эту многострадальную дверцу холодильника и в недоумении смотрит на капитана. Она никогда не признается, — ни себе, ни ему, ни кому-либо ещё, — что в ту же секунду потеряла тепло.
— Я предлагаю выбросить этот нелепый момент из наших жизней, словно его, мать твою, никогда не было.
«Наивный придурок!» — сокрушается актриса, но на деле кивает, поджимая губы.
Она-то забудет. И он забудет. Но совесть будет грызть её до конца жизни, ведь это только Джефф здесь без чувства вины и стыда. Только ему здесь на всех и на всё наплевать.
— Да, и тот наш уговор… никогда не пересекаться. Он тоже в силе.
— Хорошо, но я должна знать, какого черта на тебя нашло там, на парковке?
Это не тот вопрос, который её тревожил. Но это самое разумное, что она может спросить у Джеффа, не возвышая его самооценку до уровня стратосферы.
Он в недоумении чешет затылок. Это не тот вопрос, который он ждал. И это не тот вопрос, на который он может ответить честно.
— У меня был выбор: убить тебя или поце… в общем, заставить заткнуться таким образом.
— Идиотский образ.
— Сама ты идиотка.
— Ну а ты, конченный мудак.
Джефф усмехается и качает головой. Взгляд его невольно падает на настенные часы позади Эммы. Девушка оборачивается, в ужасе отмечая про себя, что опаздывает к Дэвиду.
— Ладно, я поняла, ничего этого не было, а мы, вообще, не знакомы. А теперь проваливай.
— Что, даже до дверей не проводишь?
Закатив глаза, девушка молча следует за ним в прихожую. Джефф замечает открытую дверь и с недовольной миной оборачивается к ней.
— У тебя совсем крыша поехала? Ты хоть знаешь, какой процент краж в Западном Голливуде? Я понимаю, что все твои цацки, подаренные пузатыми папиками, особой ценности для тебя не представляют, но когда люди заметят, что ты бездарность и тебя попрут из большого кино — что ты сдашь в ломбард?
Гнев, что решил прикорнуть на пару секунд, просыпается снова. Лениво, зевая и потягиваясь, разгораясь совсем невовремя и не по расписанию, он рвётся наружу, пока Эмма с отвращением смотрит на эту довольную морду, упивающуюся своим остроумием.
— Твою голову, — шипит блондинка, сжимая кулаки. — Тебя столько людей ненавидят, что, уверена, попросили за неё неплохие бабки. Но ты не волнуйся! Есть и план Б. Будет в анатомическом музее, в отделе мутаций и уродов красоваться.
Самооценка его не задета, но пару нервов, всё-таки, лопнуло, так что мужчина в ту же секунду в ярости подлетает в девушке, по своей уже неизменной привычке хватая её за подбородок. Хотелось бы, конечно, за шею. Но не совсем же он садист. До поры до времени.
А взгляд её усмехающийся, как назло, дыру в нём прожигает.
— Ещё хоть слово рявкнешь в мой адрес — загремишь за решётку.
— Ещё хоть слово рявкнешь в мой адрес — и твоей репутации в участке конец. Кстати, как тебе мои подружки? Уже попробовал их пяточки на вкус?
С губ Эммы слетает довольный смешок. Так горда собой она ещё не была никогда, а он дрожит, весь изнутри дрожит, как вулкан, что вот-вот своей лавой здесь все затопит и расплавит. Пальцы его настолько сильно её подбородок сжимают, что кажется, останутся синяки, но ему плевать, ей плевать, всем вокруг плевать. Не плевать становится только тогда, когда со злобным рычанием он рывком подхватывает девушку на руки и несёт, куда глядят его затуманенные страстью, злостью и желанием глаза. Эмма удивлённо выдыхает, не успевая даже опомниться, когда вдруг чувствует пол под ногами. Она оборачивается, чтобы увидеть, куда её притащил этот зверь.
Её спальня.
— Джефф, ты… — девушка делает шаг назад, в ужасе уставившись на копа.
В глазах его пожар. Они горят блеском нечеловеческим, они пугают, они отталкивают, они притягивают обратно.
— Боишься? — голос низкий, с хрипотцой, руки тянутся к ней. — Только умеешь трепать языком. А какая ты в деле? Ты можешь вызывать у людей только два желания — убить или трахнуть. Пустышка. Как внутри, так и снаружи. Ничего в тебе нет.
Эмма в удивлении приоткрывает рот. На место шоку приходит злость, на место злости — страсть. Всё в лучших традициях их непростых отношений.
Но ей хочется доказать, хочется ткнуть, наконец, этого самодовольного мудака в правду, в ту правду, что снова каким-то грёбанным образом заставила их столкнуться! И плевать ей, на все плевать, на всех и каждого плевать. Умрет, если не докажет.
— Ничего? — с ухмылкой говорит она. — Это ничего застилает тебе глаза.
Тонкие женские пальцы принимаются расстегивать пуговицы платья-рубашки. Джефф внимательно следит за её действиями, чувствуя, как тяжело ему становится дышать.
— Это ничего тебя ко мне тянет, — платье невесомо падает на пол, в её ноги.
Капитану кажется, что он давно уже в её ногах валяется. Её изящное тело теперь перед ним, то, о котором он мечтал, то, которое приходило ему в ночных кошмарах и самых прекрасных фантазиях, с аккуратной грудью, с плоским животиком, с этими бёдрами, ножками, с этим кружевным бельём, с этой татуировкой… с этой красной татуировкой, что превратила его в безумца. Он смотрит на неё, как хищник, и не решается напасть. Она не договорила.
— Это ничего заставляет тебя целовать меня, когда ты брызжешь слюной и кричишь о своей ненависти, — Джефф готов упасть в обморок, когда видит, что она заводит руки за спину.
Секунда — и кружевной бюстгальтер присоединяется к платью. Её голая грудь предстаёт его голодному зрению, вздыбленные соски, нежная кожа… он не решается сделать шаг, ноги приросли к полу, взгляд — к её телу.
— Это ничего приводит тебя к моему дому, — и Эмма снимает трусики.
Вот она вся — обнажённая телом, шикарная, невероятная, ненастоящая, иллюзия, галлюцинация, голограмма, что угодно, только, пожалуйста, не правда! Предмет его желания, сосредоточение его ненависти, концентрация абсурда. Подойти, взять её, овладеть ей, выбить из неё всё дерьмо — не это ли ему нужно? Не это ли то, чем он бредил все эти недели знакомства с ней? Ему больше ничего не нужно, утолить свою жажду и голод, заставить её стонать под ним, умолять о большем, выкрикивать его имя…
– Что же ты, капитан, в ступоре? Нечего сказать? — Эмма разбита, нет никакого желания, слезы обжигают её щёки, но она даже этого не чувствует. — Тогда буду говорить я. Хотел бы трахнуть — давно трахнул бы, как видишь, я особо не отбиваюсь. И никакая Джина тебя не остановила бы. Так что же тебя удерживает? Вероятно, то же, что удерживает и меня всю эту неделю, которую я, чёрт подери, не могу решиться купить билет.
От пелены слез образ его размывается. Слова Эммы — открытие для неё самой же. Но она не может держать это в себе.