Потому что всё это правда. Всё это чёртова правда. И себе, и ему доказала, что есть между ними это разрушающее что-то, что-то между ненавистью и равнодушием, и оно настолько сильное и незримое, что почувствовать его можно лишь в моменты крайнего отчаяния. И вот он:
Обнажённая Эмма и обескураженный Джефф.
Капитан смотрит на её слезы в ужасе; тело её, её фарфоровое кукольное тело вмиг теряет весь интерес. И тогда он понимает весь смысл её действий: она не для секса обнажилась, не для того, чтобы уничтожить образовавшееся между ними напряжение, а чтобы его самого уничтожить. Он не бросается на её тело, она не спешит оказаться под ним.
Ведь это оказывается сильнее, чем страсть.
— Уходи, — шепчет она, стирая слезы тыльной стороной ладони. Джефф не может пошевелиться, на лице его отразились все виды мук и непонимания. Эмма поднимает на него взгляд и добавляет громче. — Уходи, иначе я позвоню Джине.
Дважды объяснять не приходится. Он уходит с громким хлопком двери, вылетая на улицу и жадно глотая ртом воздух. Берётся за голову, измеряет газон перед домом нервными шагами, пытаясь привести мысли в порядок, курит, ругается матом, а затем хлопает дверью машины и с визгом покрышек уносится прочь.
Эмма вздрагивает от резкого звука. Она подбирает вещи, и выпавшее из дрожащих рук платье заставляет её саму повалиться на пол в слезах. Что-то разрывает грудную клетку сильнейшими тисками, заполняет чёрной тягучей жидкостью, от которой тошнит, которая просится наружу, но заполняет всё её тело, разливаясь по венам, и некуда ей деться, она теперь навсегда с ней. Эмма плачет, прижимая к обнаженному телу несчастное платье, размазывая тушь по щекам и чувствуя, что воздуха становится мало, плачет так громко, что срывает голос. Жалеет. Себя жалеет за то, что в это болото ввязалась. Джину за то, что встречается с таким ублюдком, что мизинца её не стоит. О содеянном жалеет: не решила бы она ничего доказывать, не сидела бы сейчас в слезах с этой долбанной никому не нужной правдой. И ненавидит. Яростной, всепоглощающей ненавистью. Всех и всё ненавидит.
Всех, кроме него.
Комментарий к Глава 11 (2).
Безумно важно знать ваше мнение ❤️
Люблю огромной любовью ❤️
P.S исправлю опечатки чуть позже, простите!
========== Глава 12. ==========
«БОЛЬ И СТАЛЬ»
— Чёрт, да возьми же ты трубку!
Телефон с грохотом падает на пол, и его целостность - последнее, что беспокоит Эмму на данный момент. Нервы, паника, раздражение. С каких пор её жизнь превратилась в пляски на минном поле? Где, где она допустила ошибку, не досмотрела, оступилась? Когда это произошло? В тот момент, когда решила вернуть Джине её жетон? Когда на пару секунд остановилась, чтобы найти фото подруги на доске почёта? А может быть, когда купила билет в Лос-Анджелес?
Не спала, не ела, не разговаривала. Можно ли было назвать её состояние затянувшейся депрессией? Нет, в конце концов, сутки — не так уж и много, а обездвиженно пролежать на полу среди своих слёз и разбросанной одежды — не так уж и депрессия. Вкус к жизни медленно уходил из её вен, сил не было даже на то, чтобы принять душ. Эмма бесцельно бродила по квартире, иногда думая, не драматизирует ли она в своих лучших актёрских традициях? Что, если она сама придумала себе проблему, нацепила её на себя, как защитную оболочку, как маску на карнавале, как грим на съёмках? В конце концов, роль в новом фильме тоже драматическая, и она вжилась в неё, увлёкшись бездарным сценарием! Может быть, нет никакого Джеффа? И между ними, между ними тоже ничего нет? Что, если это так?
Ответ лежал на поверхности. На отражающей поверхности зеркала, с которой на Эмму смотрела вымотанная девушка с потухшим взглядом голубых глаз, под которыми надёжно обосновались такого же оттенка синяки. Нужно было решать проблему прямо сейчас, в эту самую секунду, не ждать, пока начнутся боевые действия.
Ведь это была битва, заранее проигранная.
— Билет, билет… нужно заказать билет. В один конец. В Рим. Не хочу в Париж, эта удушливая романтика и из меня шизофреничку делает.
Когда мозг снова обрёл способность посылать сигналы, а разум немного проветрился и успокоился после девяти выкуренных за утро сигарет, Эмма в панике стала придумывать варианты развития дальнейших событий. То, что произошло между ней и Джеффом — словно взрыв на атомной станции, и она не должна была позволить этому ядовитому облаку распространиться на большие территории. Пусть она страдает, пусть она умирает от удушья, медленно сгорает и в конце умирает, ведь это она, только она виновата! Сама обнажилась перед ним — в первую очередь, душой и сердцем, сама того не ведая, слепо идя на поводу у своих чувств. Чувств… теперь это слово казалось ей ещё более жутким, чем когда-либо.
Ей впервые было так до ужаса тяжело бронировать билет. До последнего откладывая и придумывая этому сотни оправданий, Эмма всё же нашла одно, исчерпывающее.
Джина.
Не может же она бросить всё и улететь только потому, что между ней и Джеффом что-то произошло? Не может же она, в конце концов, наплевать на дружбу, закрыться, спрятаться? Джина не поймёт, у неё возникнет ещё больше вопросов. Тогда выход оставался один — засунуть чувство вины куда подальше и сыграть свою очередную роль. Роль поддерживающей лучшей подруги, что распереживалась из-за неудачного сценария, а потому не хотела выходить на связь. Роль актрисы, ранимой души, что почувствовала острую необходимость вернуться в Рим, только бы вновь очутиться в этой невероятной атмосфере виноградников, громких итальянцев и божественной еды. Это был хороший план. Если бы не одна проблема.
Джина уже без малого час не брала трубку.
Эмма терялась в догадках. Не мог же ей Джефф всё рассказать! Хотя, почему не мог? Учитывая их отношения, учитывая паршивость его души и то, что она наплела ему вчера, угрожая? Да он с лёгкостью в отместку наплел бы Джине что-то вроде: «Я пришёл к ней по её делу с этим Риком, а она набросились на меня, как бешеная, раздеваться стала!». Было ли это в его стиле — Эмма не знала. Она, вообще, мало что о нем знала. Но он уже успел разрушить её жизнь своим существованием.
— Пожалуйста, Джина, возьми трубку.
Закусывая губы, заламывая запястья, снова и снова закуривая, Эмма не может перестать названивать ей. Одиннадцать утра. Она в участке, телефон всегда при ней: что, что может заставить её не брать трубку? Неужели она всё знает? Нет, она бы не включила игнор в таком тяжёлом случае. И когда последний из её натянутых нервов лопается, девушка собирает себя по кусочкам, заставляет себя пойти в душ, чтобы смыть вчерашнюю катастрофу, а затем одевается и делает то, чего ни при каких условиях не сделала бы, не находись она в крайней степени отчаяния.
Из дома Эмма выходит в жару. Дожди прошли, палящее солнце снова заставляет щуриться и мучиться от жажды. Водитель ждёт её у подъездной дорожки, и актриса не может не заметить пару незнакомцев в очках и с фотоаппаратами. Папарацци. Только их не хватало.
— Мэм, вы сегодня как никогда востребованы, — замечает Райкер — водитель Эммы, открывая ей заднюю дверь.
Блондинка приспускает очки и поджимает губы, садясь в салон. Когда Райкер занимает свое место, Эмма поясняет:
— Начался промо-сезон нового фильма, который мы снимали в Италии. Они уже не знают, за кого зацепиться. Но если тебя это раздражает так же, как и меня, можешь подъезжать к заднему двору со стороны Клинтон-стрит.
— Спасибо, мэм.
К несчастью Эммы, они оказываются у участка уже через несколько минут. Эмма в ужасе оглядывает современное невысокое здание с золотистыми буквами «Полиция Лос-Анджелеса» и от волнения забывает, как дышать. Ей нужно увидеть её, нужно убедиться, что с их дружбой всё в порядке. В конце концов, Джина — единственный человек, который держит её на плаву в продажном и сияющем мире Голливуда. Она бы утонула. Давно утонула бы в ещё неокрепшей славе, в объятиях многочисленных партнёров по фильмам и режиссёров, забыла бы, что такое нормальная жизнь с нормальными развлечениями. Пусть лучше она потеряет всё, в том числе, себя, но останется с лучшей подругой.