— Я закажу тебе самый отвратительно-приторно-сладкий йогурт, который ты только можешь себе представить. И ты съешь всё до последней капли.
Как бы Эмме ни хотелось уединения в данный момент или, например, завалить Дейва вопросами о том, почему он выбрал именно детское кафе, она вновь включает самоконтроль на полную мощь и выдавливает улыбку.
— Я не могу, у меня съёмки скоро. Нужно следить за своей фигурой.
— Плевать, — улыбнувшись уголком губ, Дейв смотрит через её плечо, а затем поднимает два пальца вверх. К их столику подходит официантка в этой нелепой пачке. — Принесите нам, пожалуйста, два клубничных йогурта с двойным карамельным топпингом и шоколадными чипсами, ах, и полейте сверху мёдом, пожалуйста.
Актриса в удивлении приоткрывает рот, уставившись на довольного Дейва. Когда ошарашенная официантка оставляет молодых людей, улыбка детектива становится ещё более тёплой. Эмма не может сказать, что ей некомфортно, что она не там, где должна быть. Словно всё идёт точно по сценарию, по какому-то очень хорошему сценарию, что появился перед ней сразу после катастрофы в кабинете Джины.
— Я часто хожу сюда со своим сыном, — резко отвечает Дейв.
Удивление снова сбивает актрису с ног. С ума сойти! Он не похож на семейного человека.
— У тебя есть сын?
— Да. Ему пять, Льюис. Смышлёный мальчишка. Я вожу его сюда по вторникам и субботам.
— Почему вторник и суббота?
— Это те дни, в которые мне позволено видеться с сыном, — улыбка с его лица мгновенно пропадает.
Она не хочет показаться бестактной, но что-то заставляет её душу разгораться не в боли и смятении, как прежде, а в любопытстве. Официантка приносит их йогурты как раз в тот момент, когда актриса приоткрывает рот, чтобы задать вопрос.
— Попробуй, — подначивает Дейв, с улыбкой наблюдая, как нерешительно Эмма возится ложкой в стаканчике.
Она поднимает на мужчину обезоруживающий взгляд. Голубые глаза как никогда подходят этому месту. Розовый, фиолетовый, голубой. Он бы ни за что не поделился их с Льюисом местом, не будь это Эмма, не будь она в крайней степени отчаяния, а он — в полной недееспособности от её чар. Когда актриса морщится от чрезмерной сладости йогурта, улыбка Дейва становится шире.
— Знаю, что это полный отстой, но ты должна съесть всё без остатка.
— Зачем?
— Будет лучше.
— Что-то я сомневаюсь.
— Не узнаешь, пока не попробуешь.
— Ты в разводе? — резко спрашивает актриса, а затем накрывает рот ладонью. — Извини. Я… просто стало любопытно.
— Да. Мы развелись, когда Льюису было три.
— Почему?
— Мы были разумными людьми и не видели брак без любви.
Сердце девушки пропускает удар. «Это может ждать Джеффа и Джину в будущем», — в неясном сознании проскальзывает удушающая мысль, от которой сердце и вовсе перестаёт биться. Дышать становится тяжело, в глазах мутнеет, голова кружится. Джина не раз говорила о том, что собирается остановиться на нём. И это она, именно она будет главной подружкой невесты на их свадьбе…
От мысли этой актриса резко вздрагивает, чувствуя, как к горлу подкатывает знакомая тошнота. Да, да, они обязательно поженятся! И что в этом такого? Твоя подруга выйдет замуж! Ты будешь счастлива, наденешь самое красивое платье и скажешь самую красивую речь, которую только сможешь придумать, сидя зарёванная с бутылкой вина в своей одинокой квартире…
— Тогда почему поженились? — Эмма говорит первое, что пришло на ум, только бы не терять себя.
— Она забеременела. Я не мог оставить её одну с ребёнком, сделал ей предложение.
— И по итогу она всё равно осталась одна… — с досадой шепчет Эмма, пустым взглядом уставившись перед собой.
Слова её никак Дейва не задевают. Это история не душетрепещущая, она не вызывает в нём болезненных воспоминаний и не заставляет злиться. Это просто период его жизни, который был и который подарил ему сына. Замечательный опыт, сделавший из него разумного человека, чётко видящего границы.
— Я люблю Льюиса больше жизни, она тоже. Джуди сама предложила развестись. Со своими связями в адвокатуре я мог с лёгкостью выиграть суд по опеке над сыном. Но мы уважаем друг друга, между нами нет той злости, которая была бы, если бы мы любили друг друга. Поэтому я отступил, мать должна быть с ребёнком.
— Погоди, но… о какой злости ты говоришь?
Ларсон в удивлении поднимает брови, уставившись на потерянную девушку.
— Чем крепче мы любим, тем больший вред причиняем. Не имеет значения — нарочно или нет. Суть одна. Неужели ты об этом не знаешь?
Забираются под кожу, под кору головного мозга, под грудную клетку, его эти неслыханные слова. Эмма хмурится, температура у неё поднимается, а кровь приливает к щекам. Злость в любви. Ну, конечно! Откуда ей знать хоть что-то о любви?
— Я не любила, — честно отвечает она. — Мне невдомёк всё это.
— Не любила? — в неверии детектив склоняется над столом, заглядывая в её огромные голубые глаза. — Тогда что это было у участка? Очевидно, кто-то разбил тебе сердце, кто-то, от кого-то ты так упорно бежала.
«Моё сердце… там нечего разбивать. Там ничего не осталось. И даже осколки давно превратились в пыль», — с грустной усмешкой думает Эмма. То, что сказал Джефф, было бы ожидаемо, думай она головой, а не чувствами, что взяли над ней верх в тот самый момент, когда он к ней прикоснулся. Но капитан прав. Ей нечего делать в участке, ей не стоит попадаться ему на глаза и не стоит больше оправдываться перед Джиной. Всё, что она должна сделать — похоронить эти шаткие нездоровые чувства на самом дне её израненной души и больше никогда к этому не возвращаться. Ей будет больно и странно ещё некоторое время, её будет ломать с непривычки, а затем она проснётся прежней Эммой, выпьет гранатовый сок и поедет сплетничать с Карен и Маргарет. Всё будет хорошо.
Она будет в порядке.
— Мы просто повздорили с Джиной. Но тебе не стоит с ней об этом говорить, к вечеру мы уже помиримся, иначе выйдет нелепо.
У Эммы много талантов. Один из них — искусно пускать в глаза пыль. Но к её несчастью, Дейв, как детектив со стажем, отлично владел психологией и мог распознать ложь за километр. В противном случае не был бы он любимчиком капитана Джеффа, который, вообще-то, всех и каждого ненавидит.
— Думаю, ты не говоришь мне правду не потому, что не хочешь, а потому, что сама ещё до конца в себе не разобралась. В любом случае, знай: я всегда могу тебя выслушать.
— Ты не похож на человека, который добровольно хочет стать чьей-то жилеткой.
— А ты не похожа на человека, который будет кому-то плакаться.
— Тем не менее, мы сидим здесь на этих крохотных стульях и едим самый отвратительно-сладкий йогурт в мире.
Дейв смеётся, заставляя и на лице Эммы заиграть мимолетную улыбку. Он не может оторвать взгляд от неё, такой одновременно подавленной и улыбающейся, такой цветущей, в то же время, на грани гибели. Её хочется поливать, хочется дарить ей свет, ведь он сам не замечает, как улыбается, глядя на неё.
— Что? — заметив его улыбку, говорит девушка.
— Ничего. Ешь свой йогурт, колибри.
— Почему колибри?
— Не знаю. Ты напоминаешь мне эту птичку.
Она отводит взгляд и ничего не отвечает. Говорить сейчас вовсе не хочется. Придавать этому моменту неуместной романтичности — тем более.
Эмма возвращается к своему йогурту.
***
Прохладный ночной воздух мысли нисколько не освежает. Джефф, заметно надравшийся в баре неподалёку, опирается рукой о кирпичную стену своего дома и прикрывает глаза, стараясь удержать равновесие. На часах почти одиннадцать, в голове бардак, хочется больше виски.
Всё это становится просто невыносимым.
Невыносимым настолько, что взвыть хочется от немыслимой абсурдности всей этой ситуации. Но этого вообще не должно было произойти! Он не должен был напиваться. А она… она не должна была врываться в его жизнь и всё там переворачивать, не должна была так красиво смотреть в его душу и на его губы, не должна была очаровательно и по-детски морщить нос, а затем превращаться в настоящую фурию, заставляющую бояться, действительно бояться за свою жизнь и жизни миллионов людей, ведь кто знает, на что эта ведьма способна, когда… нет, нет, стой, Джефф, не думай, прекрати, не подпускай к себе и мысли о ней! Не будь одним из тех пузатых придурков в баре, что провожают голодным взглядом официантку в мини-юбке, лапают её за зад, а затем возвращаются домой к жене, что уже видит свой десятый сон, отвернувшись к стенке и невозбуждающе сопя. Или будь, живи в стабильности и покое, будь сытым и со здоровыми нервами, и никогда, никогда больше не позволяй себе возвращаться даже мельком к мыслям о ней.