Облокотившись одной рукой о перила, он стоял к ней спиной и курил. Время перевалило за полтретьего ночи, и, кажется, он даже не думал спать. Эмма сжала зубы, чувствуя, как раздирают грудную клетку цепкие лапы сомнений. Не было ничего сложного в том, чтобы развернуться и уйти в свою постель.
Для неё эта задача казалась невыполнимой.
Оперевшись спиной о стену, она смотрела на его высокую фигуру, на мерцающий огонёк сигареты, и не могла оторвать взгляд, не могла позволить себе сдвинуться с места. В этот момент Эмма была абсолютно уязвима, и казалось, что если её сейчас же коснуться — она вспыхнет и превратится в золу. Мысли и чувства были пропитаны им одним, как керосином, она дышала им и задыхалась с ним, она хотела в него врасти и его уничтожить. Достаточно было поднести спичку.
В конце концов, она была обычной слабой девушкой, которой было трудно противостоять обстоятельствам. Об одном, а, вернее, об одной из них думать совсем не хотелось. Но вместо этого другая навязчивая мысль пробиралась в голову Эммы, царапая своими когтями её черепную коробку, заставляя взвыть от паники и боли.
Что, если эта ночь — последнее, что у них осталось?
Личное, скрытое от чужих глаз, от её глаз, принадлежащее им одним? Если она сейчас уйдёт — что останется?
Момент, который они будут помнить, как непрожитый.
Есть чувство насыщения, но нет вкуса, нет аромата, нет послевкусия. Тогда какое в нём удовольствие?
К чертям.
Эмме не нужно набираться смелости и решимости, не нужно запасаться терпением, чтобы предстать перед ним, наконец, самой собой. Со своими чувствами, страхами, предрассудками.
Она подходит к нему неслышно, становясь совсем рядом, плечом к плечу, забирает его сигарету из рук и молча делает затяжку. Капитан не смотрит на неё, а она делает вид, что его нет.
И у обоих лишь эта ночь.
— Во сколько рассвет? — наконец, говорит он.
В голос почти вернулась ясность, прохладная ночь немного отрезвила мысли, но голова по-прежнему кружилась, он по-прежнему плевать на всех и на всё хотел. Словно кто-то выключил кнопку самоконтроля.
— В романтики заделался? — блондинка усмехается и возвращает ему сигарету.
— Ну и какого чёрта ты не спишь?
Эмма ничего не отвечает, в пол оборота обращаясь к мужчине. Ей хочется сказать правду, прямо сейчас, прямо в эти сияющие глаза, а затем встать на носочки и поцеловать. Но глаза его ухмыляются, и желание стать к нему ближе перекликается с нуждой сбросить его с балкона. Очень жаль, что второй этаж. Искренне жаль.
Что делать, что говорить? Так и стоять?
Она опускает взгляд. Нет никакой решимости, ей показалось. Ты никогда не сможешь быть достаточно смелым для совершения роковых ошибок.
Остаётся лишь набрать больше воздуха в лёгкие и придумать очередную колкость в ответ на эту ухмылку:
— Знаешь, в отличие от те…
Но на губы её, приоткрытые в немом возмущении от неначашейся баталии, вдруг обрушивается настоящий ураган. И имя ему — Джефф. Как в ускоренной съёмке, где мелькают лишь обрывки картинок и обрывки фраз, он хватает её за талию и целует, крепко целует в губы, прерывая её превращение в законченную стерву, возвращая ей мягкость и слабость. Руки Эммы бесполезно висят в воздухе, но она позволяет ему себя целовать, позволяет его языку сплестись с её языком, позволяет его сильным рукам чуть задрать верх её рубашки, чтобы коснуться кожи, нежной молочной кожи. Сотни фейерверков взрываются в душе, внизу живота, в сознании, она полностью отдаётся его рукам и его губам, ведь, в конце концов, это то, ради чего она здесь.
Не смогла, не справилась, сдалась. Сложила оружие и подняла белый флаг. Пусть всё горит, и пусть она сгорит в огне за свои грехи. Пока последний фейерверк не взорвётся.
— Джефф, — шепчет она, обвивая руками его сильную шею.
— Молчи, — он произносит это в губы, кусая их, сминая их, заставляя её погибать и рождаться снова этой ночью.
— Нет, Джефф…
Он снова затыкает девушку поцелуем, что плавится, как шоколад в жару под его прикосновениями, что выгибается навстречу им, что зарывается пальчиками в его тёмные волосы, что тихо вздыхает ему в губы. Она целиком и полностью на его стороне, она с ним заодно, она ему не враг и никогда им не будет. Сейчас, в полтретьего ночи, в его объятиях и под его поцелуями, она сама не заметила, как начала эту войну, как стала воином, но Джефф не её трофей, не её цель. Цель её счастье, счастье, за которое она, сама того не зная, начала невидимую борьбу.
— Джефф, пожалуйста, — мольба в её голосе, прерываемая поцелуями и лёгкими вздохами его не отрезвляет, и она упирается ладонями в его грудь, слегка отстраняя и заглядывая в его пылающие страстью глаза. — Я должна сказать тебе…
— Прекрати думать, хватит, Эмма, её здесь нет, здесь есть мы, и чёрт, сколько можно уже на всё очевидное дерьмо глаза закрывать и отворачивается, как маленькие дети?
«Всё очевидное дерьмо — в точку о наших отношениях», — с грустной ухмылкой думает Эмма, а затем притягивает его ближе к себе и уже улыбается искренне, проводя ладонью по его щетине. Нет грубости, нет громких слов и угроз, нет желания ему врезать и послать его. Но есть другое…
— Нет, Джефф, ты не понял, — прочно стоя на ногах и глядя на него из-под опущенных ресниц, она вдруг обретает немыслимую смелость, которую растеряла за всё время знакомства с ним. — Я хочу тебя.
Halsey - Eyes Closed
Словно падение с высоты птичьего полёта. Без парашюта. Свободное, окрыляющее, впечатляющее. Когда эндорфин и адреналин захлестывает тебя, когда счастье распирает тебя изнутри, ровно до тех пор, пока ты не понимаешь, что ты летишь на свою погибель. Что там, внизу, твоя смерть, что от тебя ничего не останется, последствия будут ужасающими и катастрофическими.
Джефф оценивает будущие перспективы ровно секунду. А затем ухмыляется и рывком поднимает её, усаживая девушку на перила.
Чёрт с ним. Летать, так вместе. Разбиваться, так насмерть.
— Помнишь, ты говорила, что я не смогу тебя трахнуть, ведь есть что-то больше, что-то, что нам мешает? — хриплым от затуманивающего разум желания говорит он.
С губ Эммы слетает вздох. Ловкие пальцы уже тянутся к пуговицам её рубашки, оголяя небольшую упругую грудь девушки. Он, как безумный, как голодный, как жадный зверь, припадает к её розовым соскам. Эмма выгибает спину и обвивает его талию ногами, тихо постанывая от удовольствия. Ощущения его губ, его щетины, его языка на её груди — удовольствие, граничащее с безумием. Но это только верхушка айсберга.
— Не помню, — лжёт она и опускает руки к краям его футболки, снимая её к чертям.
Губы её бросаются исследовать его шею. Пульсирующая венка, кадык, кожа, пахнущая лосьоном, — это кружит ей голову, заставляет наплевать на все его слова. Конечно, она помнит. И она по-прежнему считает, что права. Но сейчас всё иначе.
Сейчас у них есть одна ночь на двоих. И через пару часов она бессовестно закончится, оставив после себя послевкусие сожаления о непрожитом. Так пусть они проживут и жалеют, пусть! Она уже чувствует, как завтра будет умирать от ненависти к себе и к нему.
Но это завтра.
— То, что мы назвали ненавистью, плевались ядом и нахрен сметали всё на своём пути, только бы сделать больнее, задеть сильнее, — руки его опускаются на её пижамные штаны, и Эмма, завороженная его действиями, чуть приподнимается, позволяя ему снять совершенно ненужный предмет одежды. — На самом деле, было попыткой скрыть наше бешеное желание друг к другу. Я захотел тебя трахнуть, как только твои ровные ноги ступили на порог моего участка, как только твой очаровательный ротик стал плеваться ядом в мою сторону.
О словах его она не думает и даже его не слушает. А на положение их сомнительное Эмме вообще плевать. Мало ли, почему она сидит на перилах балкона, обнажённая, а над ней возвышается жадный до её тела коп? Темно же, и это именно та темнота, что незаметно и неслышно пробралась в её душу сегодня, та темнота, чью сторону, сама того не зная, выбрала Эмма.