Однажды Вера позвонила мне.
— Я хочу встретиться с тобой. Только не в "Горящей саламандре", пожалуйста. На Халлерштрассе есть одно заведение...
...тихое, небольшое кафе. Мне, один кофе, пожалуйста.
— Давно тебя не видел, Вера Клейст, в девичестве Фукс! Как твои дела? Бьются ли волны повседневности о твою обитель из меха и драгоценностей?
Я как мог, старался развеять её напряжение. Она прятала лицо под широкими полами шляпы и солнцезащитными очками.
— Я больше не могу с ним жить. Хочу уйти.
— Почему, Вера? У тебя же всё есть!
— Он меня бьёт.
Вера опустила очки и показала подбитый глаз. Зрачки ходили ходуном.
— Но как же твой сын! Ты оставишь его без матери? Я рос без матери, и всегда тосковал что её у меня нет.
— Ничего, Макс отдаст Питера в приют, или пусть няньку наймёт, у него же полно денег. Давай уедем с тобой отсюда, в Америку, — она оживилась — У тебя есть деньги?
— Какие деньги, Вера? Нельзя бросать всё вот так и убегать! Людитак дела не делают! Они остаются и решают свои проблемы!
— Мне всё это надоело. Всё очень сложно. В этой стране вообще, нацистский режим. Здесь людей за инакомыслие отправляют в лагерь и убивают. Как ты можешь так жить? Ты не чувствуешь ответственности перед миром? Давай уедем, пока не поздно. Не хочу здесь оставаться. Или в лес убегу обратно... я не знаю, не знаю!
Кофе подействовало на мой мочевой пузырь.
— Вера, ты главное успокойся, я сейчас вернусь.
И я вернулся. От Веры остались только тлеющая папироса в пепельнице и правая кожаная перчатка. Папиросу я докурил, а перчатку забрал. Слишком дорогая и изящная, чтобы оставить здесь.
Через пару дней я решился заглянуть к Максу.
— Она к тебе удрала!? — схватил он меня за шиворот на пороге, и так же неожиданно успокоился, — Извини. Ну ты проходи, не стесняйся. Хочешь выпить? Возьми над камином, наливай сам.
Макс вернулся в свою гостиную и сел на персидский ковёр.
— Бр-р-р-р! Взж-и-и-и-у! "Кондор" летит бомбить Гернику, как слышно?
— Кондол летит, ула-а-а!
Питер прыгал в колготках и хлопал в ладошки, пытаясь поймать глазками летящий над ним игрушечный бомбардировщик, движимый рукой Макса в мнимом небе потолка.
— Что с Верой, Макс? — спросил я.
— Взж-и-и-и-у! — Макс делал вираж. — Что она тебе сказала, что я её бью?
— Да.
— Держись, сынок, сейчас брошу бомбы! Ах, моя Вера, Верочка. Подрисовала себе глаз, наверняка. Ты хоть денег-то ей не дал?
— Нет.
— Хорошо. Я узнал, что она приходила в банк и от моего имени хотела снять с моего счёта при-и-и-личную сумму. Вера ведь часто пропадала по ночам. И не только потому что ей надо превращаться. Одни мы с тобой теперь, сыночек, эх! Иди сюда, Питер!
Макс поднял сыночка, подбросил, повертел, отчего тот радостно залепетал несуразицу.
— Что будет с Питером, Макс?
— Что с тобой будет, Питер, а? — спросил Макс сына и ткнул его в нос, — Да хорошо всё с тобой будет, ты же мой сынок! А если будешь превращаться в лисёнка, как мама, то я тебя научу как жить с людьми, да, Питер? Скажи "да-а-а".
— Да-а-а!
Вера сбежала. Не очень человечный, но человеческий поступок. Похоже, она наконец стала человеком.
После аварии, моя бедняжка Эльжбета ходила с тростью. От трости она потом избавилась, а от хромоты — нет. Физиологическая особенность, дефект человеческой конструкции и всё же некоторая привлекательность.
— Шевели ногами, Хромуша! — на что в ответ я получил дружеский удар кулачком в плечо.
Мы разгуливали вдоль каменного берега Эльбы, к Рыбному рынку. В водах реки плескалось уходящее Солнце.
— Не люблю реки, озёра и моря, — сказала Хромуша.
— Почему?
— Посмотри какие волны беспорядочные. Нет структуры...
— Как в партии?
Вечер наставал, но в свете не было недостатка. На площади перед рынком горело пламя и кружил бумажный пепел. Люди в униформе доставали из багажников автомобилей перевязанные бечёвкой стопки книг и кидали их в огонь. Здесь был и герр СС со своим устройством. Пламя освещало и его лицо, я видел на нём чудовищную усталость. Он наверняка очень устал сжигать всё подряд.
Среди толпы зевак, мы встали рядом с гимназистом, который кидал книги в костёр из своего портфеля.