Ройер коснулся моего плеча и покачал головой. Сестры, стоявшие вокруг операционного стола, плакали, старший резидент отвернулся, перфузионист закрыл лицо руками. Ройер посмотрел на часы на стене:
– Время наступления смерти – двадцать три часа одиннадцать минут.
Слезы… Они подступали медленно, неотвратимо. Ручейки превратились в полноводную реку, в Таллалу слез. Впервые после смерти Эммы я позволил этим потокам увлечь себя. Годы страданий, годы не находившего выхода горя и отчаяния обрушились на меня в один миг, захлестнули с головой, понесли туда, где глубоко в моей душе трещала по швам и осыпалась возведенная мною плотина. И плотина не выдержала, рухнула, и моя ничем не сдерживаемая боль широко разлилась по равнине иссохшей, измученной души, словно кислотой выжигая все, что оставалось в ней живого.
Я попятился. Вокруг меня со звоном сыпались на пол инструменты, но я ничего не слышал, не замечал. Наконец я налетел на стальной стол, рухнул на колени, повалился на бок и свернулся на полу в зародышевый комок, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Я не мог дышать, и мне казалось, что я тону в глубокой, черной воде. Инстинкт толкал меня к поверхности, и я пытался плыть, но только барахтался на одном месте, а со дна ко мне уже тянулся мертвый город Бертон, хватал за лодыжки и тянул вниз, где царили тьма и тишина и где под слоем ила спали вечным сном давно умолкшие улицы и пустые дома.
Я еще боролся, я бил руками и рвался вверх, я звал Чарли и приказывал санитарам снова зарядить «стукалку» на триста джоулей. Потом передо мной появилось лицо Эммы, я звал ее и кричал «Проснись!», а потом – «Не уходи!», но она исчезла, и в темной воде передо мной возникло желтое платье и полощущиеся на ветру желтые ленточки на шляпе, а в ушах зазвенел детский голосок, выкрикивавший «Лимона-а-а-а-а-д!» на всю улицу, на весь город, на весь мир. Когда я впервые услышал этот крик и увидел девочку, торговавшую лимонадом за самодельным прилавком, что-то во мне всколыхнулось, но я забыл об этом, а теперь вспомнил.
А еще я вспомнил о том, что только что произошло, и затрясся словно в конвульсиях. Я рыдал в голос, стараясь избыть терзавшую меня боль, вину, бесконечные сожаления и стыд, но все было напрасно. Именно в эти мгновения я постиг, что есть грехи, за которые я никогда не перестану расплачиваться.
Но вдруг в мутно-зеленом сумраке у самого дна я снова увидел Эмму. Она поднималась снизу ко мне навстречу и казалась живой – на ее груди не было ни намека на шрам. Эмма прикоснулась к моему подбородку, поцеловала в щеку и мягко подтолкнула – нет, не наверх, к свету и воздуху, а к операционному столу, на котором лежало безжизненное и холодное тело Энни. Не успел я оглянуться, как Эмма исчезла, и я снова остался один на один с собой и с делом своих рук.
Энни не двигалась. Рана на ее груди зияла, точно мрачная пропасть, в самой глубине которой крошечным комочком застыло сердце. Рядом на столе стоял старый, треснутый кувшин с водой, и я схватился за него как за последнюю надежду, попытался поднять, но не смог – он был слишком тяжел. Тогда я взялся за кувшин двумя руками, с усилием оторвал от стола и стал лить воду на неподвижное тело Энни, смывая начинавшую сворачиваться кровь. Чем больше я выливал воды, тем чище становилась ее кожа – и тем тяжелее делался кувшин в моих руках. И с каждой секундой – я отчетливо видел это! – сердце Энни наполнялось рубиновой кровью, а страшный хирургический разрез на груди сам собой закрывался и вскоре исчез совсем, не оставив ни шрама, ни малейшего следа.
Вскоре я едва удерживал в руках кувшин, который весил теперь десятки, сотни тонн. Моя нога заскользила по мокрому полу, и я покачнулся, но удержал равновесие, стараясь, чтобы вода – как можно больше воды – по-прежнему попадала на Энни. От страшной тяжести – и кувшина, и всего, что я так долго носил в душе, – немели и отказывали мышцы, и я сгибался до земли. Чувствуя, что еще немного, и я больше не выдержу, я собрал последние силы и одним отчаянным рывком поднял кувшин высоко над головой, окатывая холодной, чистой водой и Энни, и себя. Стоя в центре ревущего, пенного водопада, я чувствовал, как он смывает боль, усталость, уносит скопившуюся на сердце муть. На мгновение я ощутил себя чистым – но лишь на мгновение. В следующую секунду мои сведенные судорогой пальцы разжались, кувшин полетел на пол и разбился вдребезги.
Этот звук потряс меня. Я открыл глаза, сорвал с лица маску, и в легкие мне хлынула то ли ледяная вода, то ли просто свежий, прохладный воздух. Я поперхнулся, закашлялся и вдруг обнаружил, что нахожусь в просторной, залитой светом комнате. Откуда-то издалека доносился голос Эммы; она что-то шептала, и эхо ее слов, преодолев границы тишины, в которой мы только что побывали, долетело до меня, проникло в сознание и в душу. Я стоял над Энни, и пока мои слезы капали на ее холодное, серое, как мертвый камень, сердце, снова и снова твердил эти слова как последнее заклинание.