- Дорогие друзья! Я рад видеть всех вас здесь, в нашем доме. Это счастье - встретить Рождество в такой прекрасной компании. Мы с Анжелой с превеликим удовольствием подготовили этот стол для вас. Рождество – важный праздник в нашей жизни, и провести этот вечер с вами – самое настоящее рождественское чудо. Давайте же поднимем бокалы за нас!
- Счастливого Рождества!
- С Рождеством!
Друзья с радостными возгласами потянулись через стол, чтобы фужеры встретились с громким звоном.
Смех и поздравления наполняли дом Джека Брауна. Гости и хозяева болтали обо всем на свете, обсуждали последние новости и не забывали поздравлять друг друга с самым веселым праздником. Они обменивались подарками, обнимались и желали всего наилучшего каждому за столом.
Джек был так счастлив, что не переставал обнимать Анжелу, целовать ее. Он наблюдал за своими друзьями, за их улыбками и смехом, за подарками и снежинками за окном.
Снег крупными хлопьями падал на землю, устилая ее мягким покрывалом. Ночь уже накрыла город, и луна сияла на темном небе, веселясь в компании сверкающих звезд.
Джек улыбался. Счастливо. Он сидел на кровати, обхватив руками колени и смотрел через решетки на падающие снежинки. Рождество. Он любил Рождество.
- С Рождеством, друзья! Я вас всех так люблю! – восклицал он и снова смеялся. Один в белой комнате с мягкими стенами.
Камера
Мы шли друг за другом. Медленно передвигая иссохшие от голода и труда ноги. Все поникшие и ослабевшие. Я уперлась взглядом в спину идущего впереди мужчины. Он был таким худым, что казалось, будто он двигается благодаря одной лишь несгибаемой воле. Все, кто были здесь, сильны. Пусть многие потеряли надежду на спасение, но вера в победу все еще грела наши сердца этой жестокой зимой.
- Schneller!1 – рявкнул солдат и пихнул одного из нас дулом автомата. Мужчина лишь покачнулся и, не поднимая головы, побрел дальше.
Нас было много. Может сотня, может больше. Мы шли большой очередью вперед. На смерть.
Я сжимала в руках край грязной выцветшей рубашки. Ветер продувал насквозь, холодил кожу, а снег, заваливаясь в рваные ботинки, морозил ноги. Обувь промокла, кожа покрылась мурашками, но зима не страшила уже никого из нас. Мы привыкли. Поэтому и шли по едва расчищенной от снега тропе.
Сбоку от нас высокие трубы выбрасывали в воздух черный дым. Крематорий. А впереди замаячило невысокое здание, абсолютно обшарпанное, с обвалившейся штукатуркой, серое. Прямо под стать его назначению. Нас вели именно туда.
- Schneller! Bewegen!2 – Снова солдат взмахнул автоматом, и раскатистый звук выстрела ударил по ушам.
Немец стрелял вверх, в воздух, но каждого из нас пробрало. Мы продолжили идти, может, чуть быстрее, чем прежде.
Меня зовут Эмма Шенкерман, и я еврейка. Жила с семьей в небольшой деревушке под Минском. Когда началась война, и немцы пришли в деревню, я долго скрывалась у соседки, притворяясь ее дочерью. Моих родителей и сестру сразу же забрали, а меня долго не могли уличить в моем происхождении. И все же это случилось. Не знаю, как они прознали, но в один день вошли в дом и взяли меня. Все ужасы, что мне пришлось пережить, не описать словами, но в конце концов я оказалась здесь. В концлагере. Лагере смерти.
Мы шли по снегу прямо к тому серому зданию. Оно возвышалось над нами, с открытыми дверьми, ведущими в черный зев смертельного нутра. Среди нас были и евреи, коих большинство, и пленные солдаты Красной Армии, и даже несчастные жители непокорных областей. И поляки, и даже немцы, отказывающиеся признавать фашистский режим. Каждого из нас собирались покарать за те или иные «грехи». Кого за политические взгляды, кого за расу, а кого и за «грязную кровь».
Где-то позади заплакал ребенок, и солдаты в серой форме снова принялись кричать что-то по-немецки. Я не понимала их языка, но точно знала: их слова не сулят ничего хорошего.
Мы подошли. Встали в ряд около распахнутых дверей здания и принялись ждать.
- Sofort runter mit den Klamotten!3 – приказал немец, и мы послушно принялись раздеваться.
Скидывали с себя форму узников, ботинки, вставали босыми ногами на ледяную тропу, и смотрели на солдат, отказываясь опускать голову в смиренном жесте. Я стояла на снегу, попеременно поднимая немевшие ноги, чтобы хоть как-то их согреть. И это было важно. Важно для меня и для всех в тот момент. Мы боролись за жизнь даже тогда, когда, казалось, все кончено. Я все еще чувствовала себя живой. Вот оно. Я ощущаю холод, чувствую, как в желудке потихоньку начинает подсасывать от голода, чувствую собственное горячее дыхание на замерзающих ладонях. Я живая. Все еще живая. Живая.