— А ты можешь вообразить, о скольких мелочах мне приходится помнить в течение дня? Ты обращаешь внимание лишь на то, о чем я забыла!
— Мы не на осадном положении, когда невозможно что-либо планировать.
— Ты — нет. А я — да! Я живу как в осаде, — говорю я, ничуть не лукавя.
— Но ты каждый день делаешь одно и то же. Знаю, это скучновато, но разве нельзя каждое утро просто повторять некую формулу?
— Ты не можешь себе представить, сколько всего мне нужно переделать за один-единственный день, только чтобы держаться на плаву. Причем заранее известно, что всего успеть я не могу, и что в любой момент все может развалиться, как карточный домик.
— Каким образом? — осторожно осведомляется он.
— Драки вспыхивают как пожар. Что-то разливается, что-то ломается, теряется, вечно что-то случается, к чему никогда нельзя быть готовым. А эти необъяснимые болезни?! Происходят события, которые отбрасывают тебя на месяцы назад. Например, ветряная оспа. Помнишь? Я несколько недель не могла выйти из дома. И все же какая-то часть меня страстно желает этого неожиданного, потому что, в конце концов, это хоть как-то вырывает меня из рутины и придает азарта в мою жизнь.
Том ошеломленно взирает на меня.
—Ты хочешь сказать, что элемент скрытого хаоса для тебя привлекателен? — спрашивает он, силясь понять, о чем я говорю. — Тогда все абсолютно безнадежно.
Он пристально смотрит на меня этим своим странным взглядом — искоса, слегка приоткрыв рот, словно пытается сдержать слова. Это совсем не естественно для мужчины, который любит оставлять за собой последнее слово.
Входит Сэм, Он уже полностью одет в школьную форму и держит в руке крикетный мяч, который периодически подбрасывает в воздух и ловит. Его карманы набиты футбольными карточками. Я делаю для него тост — с джемом, без масла — и, по меньшей мере, пять раз прошу его прекратить бросать мяч во время еды. Потом спрашиваю себя, а может быть, это и не плохо — поощрять мальчика к выполнению сразу нескольких задач. Например, он вырастет и будет уметь с легкостью готовить брокколи, менять подгузники и разговаривать о работе — и все это одновременно. А пока что после нескольких кусков тоста он любезно соглашается написать короткий текст, сопровождающий каждое произведение искусства. Я беру один и читаю: «Винсент был очень азартным человеком. Если бы он занимался крикетом, то, вероятно, не отрезал бы себе ухо. Матисс, несомненно, был любителем крикета».
* * *
Я решаю ехать в школу на машине, чтобы досушить рисунки на отопителе в салоне и испытать хоть немного комфорта в удобном водительском кресле — после утреннего напряжения.
— Можно ли рассматривать завершение задания как маленький шаг для одного человека, но гигантский прыжок для человечества, мама? — интересуется с заднего сиденья Сэм.
— Сэм говорит про майора Тома? — спрашивает Джо.
— Что-то вроде этого, — отвечаю я сразу на оба вопроса.
— Почему ты все время говоришь «что-то вроде этого»? Разве нельзя сказать, правильно это или нет? — добивается ответа на свой вопрос Сэм.
— Жизнь чаше всего серая, — вздыхаю я. — Белых и черных полос в ней немного.
— Если только ты не зебра, — говорит Джо. И замолкает. Но я знаю, он хочет сказать что-то еще. — Может быть, майор Том добрался до Луны, и там было так красиво, что он там остался.
Я замечаю, что улицы сегодня какие-то очень уж пустынные. Запечатанной в автомобиле с включенным обогревателем и вентилятором, дующим во всю мощь, легко почувствовать себя отрезанной от всего мира. Остановившись на следующем перекрестке, я вижу толпу родителей с чадами — лица у всех неестественно радостные, этакая масса коллективного дружелюбия. Внезапно я с ужасом вспоминаю, что сегодня День поддержки безопасности пешеходного и велосипедного движения. А я совсем об этом забыла. Придется вспомнить про детское ожирение, глобальное потепление и перегруженные дороги. Я уменьшаю мощность обогрева и объясняю детям ситуацию:
— Разъезжая на автомобиле, мы выбрасываем в атмосферу вредные химические соединения. Сегодня множество детей в Лондоне идут в школу пешком, чтобы показать, что они к этому неравнодушны. Я забыла об этом. Мы опаздываем, поэтому едем на машине. Но если вы заберетесь в багажник и полежите там до тех пор, пока я не разрешу вам выходить, мы, возможно, сможем выйти из положения.
Я натягиваю детскую шапочку «Человек-паук» — это шапочка Джо — и съезжаю ниже уровня приборной панели, чтобы проехать двести метров до школы. Мы терпеливо ждем разрыва в потоке шагающих по тротуару родителей.
На глаза мне попадается Буквоедка. В тяжелых туристических ботинках и с рюкзаком за плечами, она широким шагом идет по дороге. Их дом в нескольких милях отсюда. Вряд ли она пришла сюда пешком, но, судя по ее целеустремленному виду, это именно так. Как раз в тот момент, когда она поравнялась с нашей машиной, Фред встает и начинает стучать в стекло. «Помогите, помогите!» — кричит он.
Я пытаюсь оторвать его от окна, но он протестующе царапает стекло своей маленькой ручкой. К стеклу прижимается нос, один из тех вздернутых, немного высокомерных носов, на котором никогда не бывает веснушек, поскольку он всегда защищен от солнца широкополой шляпой и защитным кремом «Фактор 40». Затем пара широко распахнутых немигающих глаз пытается сфокусироваться на маленьком личике внутри салона. В целом выражение лица «за бортом» омерзительное, и Фред начинает орать еще громче.
— Кто-то запер ребенка одного в автомобиле! — кричит на всю улицу Буквоедка. Несомненно, она из тех, кто в экстренных случаях добровольно берет на себя бремя ответственности. — Нужно сообщить в школу! Вы тут не подежурите? — обращается она к кому-то.
Я слышу, как затихает буханье ее ботинок, и закрываю глаза, упражняясь в технике глубокого дыхания. Надеюсь, стекла в автомобиле достаточно запотевшие. Через некоторое время я слышу еще один голос со стороны проезжей части:
— Вы посмотрите, сколько мусора на переднем сиденье! Яблочные огрызки, шоколад, пластиковые тарелки — невероятно! А что это за жуткие рисунки? — О, Само Совершенство…
—А это не автомобиль Люси? — слышу я голос Прирученного Неотразимца — при иных обстоятельствах он был бы таким желанным! Но не сейчас.