– Ангел, я умираю? – печально спросила Тина, не разжимая губ. – Что же будет с малышкой?
– Терпи, я уже… – еле выговорил Тиль, на карачках подползая к кровати. – Все будет хорошо.
Рубиновый камешек лег на грудь овечки и проскользнул в нее. А навстречу уже поднимался другой. Камешки встретились, закружились, слились в красный уголек, который вспыхнул. По жилам и венам побежали огненные ручейки, сметая черные тени. Тело ожило, сердечко забилось, легкие вздохнули упруго.
Сердце ангела – великая сила. А любящее – непобедимая.
Тиль повалился сдувшимся шариком.
Вздрогнув, Тина проснулась, села на кровати, непонимающе разглядывая комнату.
– Что это? – спросила она. – Вроде сон приснился страшный... Или показалось. А, я поняла... Это ты, ангел, хулиганишь? Привет, Тиль!
«Привет», – еле выдохнул обессиленный.
– Знаешь, Тиль, мне сейчас так хорошо, как будто снова родилась. Честное слово, ангел. Наверно, успокоилась, потому что все кончилось...
«Я очень рад», – сказал полумертвый или полуживой, как уж придется, Тиль.
– Давно хотела сказать, но не получалось, а вот сейчас, по-моему, самое время. Я очень люблю свою будущую малышку. Это правильно и нормально. Но еще я полюбила одного человека. Вернее, не совсем человека. Да что там... Милый мой ангел... Я тебя люблю...
Что-то зашуршало. Тиль вскочил, готовый биться до последнего, но этого не требовалось, Витька рыдал и грохотал крыльями во дворе.
Над головой ангела сохли и опадали девятки штрафных, одна за другой.
«Нет! – закричал Тиль. – Молчи!»
– Страшная глупость, но ничего не поделать. Я действительно тебя люблю. Не вздумай смеяться.
Последняя цифра упорхнула, осталось только перышко.
«Хватит! Молчи!»
– Ты – самый лучший, самый нежный и самый родной. Вот. Как здорово это сказать: я тебя люблю. Подумаешь, что девочка признается в любви. Ты же ангел. Мой любимый ангел... Но все равно нос не задирай. Завтра напишешь мне письмо. Кстати, а ты меня любишь?
Перышко вспыхнуло и сгорело без следа.
– Ладно, завтра узнаю, что ты об этом думаешь. Только попробуй меня не любить. Не знаю, что с тобой сделаю... Спокойной ночи, мой любимый... – Тина зарылась в подушку и сразу отключилась.
Ангел не успел подумать: «Что же теперь будет?»
Затрубила небесная медь.
Его призвали.
XXXIII
Осенний ветер гнал по скошенной траве жухлые листья. Скирды ржи торчали волдырями над голой землей. Цветы опали, холмы облысели, готовясь к зиме. Небо нависло свинцовыми тучами, глубины которых полосовали молнии. Куропатка испуганно вспорхнула и низко полетела над полем, ее подросший выводок равнодушно клевал в траве. У края сырой земли кособоко воткнулся массивный крестьянский стол, по бокам пристроилось три стула, грубо сколоченных и облезших шелухой краски.
Милосердный трибунал восседал по местам. Вот только одежды сменились: балахоны, сияющие шелком цвета слоновой кости.
Положив под ноги куски мотоцикла, Тиль оправил перышко на вороте и постарался стянуть разрез комбинезона. Но воловья кожа не желала сходиться.
Гессе снял соломенную шляпу и провозгласил:
– Ангел Тиль, ты призван для последнего ответа.
– Я готов, – ответил он, радуясь, что хоть рот не заклеен.
– Прежде чем огласить вердикт, Милосердный трибунал желает допросить тебя. Обещай отвечать честно.
– А куда деваться?
– Мы считаем это согласием. – Председатель направил ладонь к левому заседателю. – Твой черед, дон Савонарола.
Монах казался непривычно мирен и беззлобен:
– Тебе, ангел Тиль, было сделано исключительное предложение. Почему отверг его? Почему поступил по-своему?
– Попробую объяснить, Милосердный трибунал. Я был не очень хорошим человеком, наверное, плохим и совсем ужасной овечкой, правильно мой ангел хотел набить мне морду. Мне ее очень жалко. Я ведь не знал, что она меня любит по-настоящему – единственная женщина из тех, с кем имел дело. И ангел из меня получился средний. Мало чему научился. Можно сказать, только одному: любить и защищать. Это по нашим законам неправильно, меня предупреждали. Но больше я ничего не умею.