Антон прижался щекой к моему лицу, провел, оцарапав, и нежно поцеловал.
- Идем.
- Да.
Он улыбнулся, наверное, ему нравилась моя сговорчивость и скромность. Мы поднялись на третий этаж. Дверь, к которой подошли, была обшита искусственной кожей цвета махагон. Как будто извиняясь, Антон сказал:
- Это квартира родителей, они сейчас в отъезде. Я подумал, вдруг ты не захочешь остаться, а отсюда провожать будет удобнее, чем из городской съемной.
- Все нормально, - я улыбнулась, чтобы поддержать его, но это вышло неестественно, это было понятно даже мне самой. Начало потряхивать, но внутренний голос кричал на меня: «Что встала, иди! Тебе это нужно больше, чем ему. Это несмертельно, просто сделай это, а завтра мир станет уже совсем другим».
- Иди ко мне, - Антон перебил мое «я».
За нами захлопнулась дверь, и мы оказались посреди темной холодной квартиры. Он обнял, помогая мне снять пальто, провел по волосам, поцеловал рядом с ухом и ушел по коридору направо.
- Проходи в зал, это прямо и налево, а я сейчас.
За углом я обнаружила настенный светильник, который зажгла. Светил он тускло. Я прошла в центр комнаты и села на край дивана. Прямо передо мной отсвечивал длинный сервант, который по центру разрывал телевизор на ножке. Справа от меня было окно с балконной дверью, а на стене без окна висел натюрморт, написанный маслом.
- А вот и я! – Раздалось сзади.
Антон вернулся с вином, которое ловко разлил по бокалам и протянул мне один.
- Спасибо, но я не пью.
- Кира, не надо строить из себя такую!
Он поднес вино к моим губам и буквально заставил сделать несколько глотков, а потом залпом осушил свой бокал. Я отшатнулась от него. Горло обожгло, и я откашлялась. Это было не вино, это портвейн. С непривычки мне начало кружить голову.
Он снова приблизился, обхватил пальцами бедра и прижал к себе. Провел носом вдоль шеи к волосам и жадно вдохнул. Поцеловал в губы. Его язык был скользким и липким, и я позволяла ему это делать с собой.
Когда мы оказались на диване, он придавил меня своим весом и принялся спешно расстегивать пуговицы блузки. Горячее дыхание обдало грудь. Он ловко стянул лифчик и зажал губами соски. Я почувствовала острую боль, но все стерпела, потому что знала, что так надо, отец учил меня быть послушной. Брюки и трусики слетели одним уверенным движением, также быстро он спустил свои джинсы до колен.
Я отвернула лицо, чтобы не чувствовать тяжелый запах никотина, перемешенного с мужским парфюмом. Глаза я не закрывала, а изучала обои в мелкий цветочек, путая себя и уводя мысли очень далеко отсюда. Он терся о меня пахом, рычал от возбуждения и приговаривал:
- Какая ты сладкая, киска, я так сильно этого ждал, хочу войти в тебя.
Он раздвинул мои ноги с усилием, наверное, от пальцев останутся синяки. Что-то больно уперлось в промежность инадавило. Сквозь стекло глаз просочилась сухая слеза.
- Расслабься, детка, не надо ломаться!
Он опять прикусил сосок и в этот момент со мной что-то произошло. Переключатель вернулся на место, обрушив на меня все чувства разом. Я испытала брезгливость и стыд, страх, неприязнь, отвращение и боль от неразделенной любви.
- Не хочу! – простонала я.
- Ты что дура? С катушек слетела! Мы только начали. Завела меня своей киской и теперь сливаешься! Ты такая сладкая, - заревел он, наслаждаясь трением о промежность. - Ты просто капризничаешь, хочешь, я презик натяну?
Он слез с меня, чтобы подтянуть с пола свои джинсы. Пошарил в карманах, выудил два блестящих квадратика и один из них зажал в зубах.
- Нет, ты не понял, я не хочу, я иду домой!
Я поднялась на локти и попыталась высвободить ноги. Захотелось прикрыть наготу.
- Кира не дури! Мы еще даже ничего не сделали, тебе понравится, вот увидишь!
Он, наконец, порвал упаковку, натянул резинку и сразу рухнул, придавив своим весом.
- Антон, отпусти, я не шучу, - вот теперь стало не на шутку страшно. А что, если он не отпустит? Ведь, еще в офисе предупреждал меня об этом.
- Детка, ты решила немного поиграть? Так я же не против, люблю, когда сопротивляются.