Над северным городом властвовали белые ночи, введшие меня в заблуждение относительно времени суток. Была мёртвая глубокая ночь, ни души, один шквальный ветер мчал комья тумана с Невы. Увы, лето не было ни тёплым, ни солнечным. Сумрак, придавленный кварцево-фиолетовым горящим предутренней голубизной небосводом, таился в закоулках, полуподвальных помещениях, под ветвями деревьев. Создавалось колдовское ощущение замороженности вселенной, частое для севера в июньский период. Реальность обратная экваториальной, где темнота вспыхивает в считанные минуты. Здесь, напротив, закат длится часами, и никто не догадается, когда он становится восходом. Миг исчезновения дня и прихода ночи растягивается на целые день.
Время споткнулось на мгновение ночи и, пока оно поднимется и вновь зашагает обычным ходом, есть миг подумать, есть возможность задержать дыхание, есть шанс обогнать вселенную в её неостановимом движении, забежать вперёд, заглянуть в завтра, приоткрыть дверь грядущего.
Показалось, что знакомый ознобец падения вроде бы вздрогнул внутри, лёгкое покалывание затеребило ладони, а по всему телу туда и обратно вдоль спины пульсировало жаром, земля покачнулась: вот-вот… я схвачу нить причин и следствий, связку вчера и завтра, вдохну порыв ветра с частичкой океана и запахом воды, обрету его лёгкость и стремительность.
Увы — ничего.
Только серость Невы мешается с фиолетовым небом, тучи несутся над макушкой, задевая шпиль Адмиралтейства, да клыки задранных к зениту мостов скалятся, причудливо сочетаясь с отражениями в реке.
Я вернулся в наше временное пристанище.
Олег мирно храпел.
Тогда я, поколебавшись, набрал номер Александры: долгие гудки одиноко тянулись один за другим. Когда я уже собирался бросить трубку, а их число достигло двадцати, на том конце ответили.
— Алло, — просипела Александра со сна.
— Прости, это я, Иван, — начал я и только хотел объяснить, где нахожусь и зачем звоню, но Саша и рта не дала раскрыть, сонливости как не бывало:
— Ты нашёлся!
— Да.
— Беда!..
— Какая? — выдохнул я: как будто ударили под дых, в голове поднялась прибойная волна и шарахнула о барабанные перепонки, кровь взорвалась и сердце заколотилось дробью от всплесков адреналина.
— Виктор…
— Что с ним?
— Он в Ленинграде… в больнице… в реанимации.
— Номер больницы! — потребовал я.
Александра помедлила и назвала номер.
— Пока соберитесь вместе и ждите моего возвращения, — приказал я, позабыв, что собираться уже не с кем.
— Ещё пропал Олег… А ты где? — шептала в трубку Александра.
— С Олегом порядок, — успокоил я её, — а Маша?
— Здесь, рядом, — неожиданно призналась Александра. — Это она узнала про беду с Виктором.
У меня от сердца отлегло: я уже испугался, что Александра совершенно одна выстоит против давления жестокого бытия. Но с Машей у них был шанс дожить до моего возвращения.
— Держитесь с ней вместе! — попросил я.
— Ты где? — потребовала Саша.
— Мы с Олегом тоже в Ленинграде, ищем Виктора. Я разберусь. А вы будьте с Машей не разлей вода, ты поняла? Ни в коем случае нельзя разлучаться, иначе вас уничтожат по отдельности!
— Ты там? — омертвело повторила Саша.
— Да. Ты поняла?
— Ты? Иван, ты маньяк, ты уничтожаешь нас! Потому что никто тебе не поверил! — запричитала истерично Александра.
— Не мели чепухи!
— Это же всё объясняет! Никакой мистики нет! Никаких совпадений. Просто ты подстраиваешь всё так, чтобы мы теряли связь с реальностью… чтобы поработить нас, а после использовать, чтобы уничтожить.
— Боже! Саша, прекрати истерику, я вернусь с Виктором!
Но короткие гудки перебили меня.
Я набрал ещё раз телефонный номер Александры, но было занято: она, наверняка, не положила трубку.
Тогда я распахнул тумбочку, вывалил содержимое наружу, отыскал справочник, адрес больницы и телефон. Карта сообщила, что это на том же берегу, где и я, но телефон уныло не отвечал.
Я бросился на улицу, намереваясь добраться до больницы, где рядом со мной Виктору полегчает и мы сможем сразу же отправиться в Москву, где девочки вот-вот натворят глупостей.
Как бы то ни было, а нас уже трое: я, Олег, Виктор.
Нас уже трое.
Вместе, мы сумеем уломать девочек.
Призрачный абрис победы замерцал на горизонте разума, согревая и одаряя надеждой.
Когда я вернулся, от моих надежд осталась только надежда на то, ещё не всё потерянно.
— Олег? — позвал я в полумрак квартиры.
Никто не отозвался.
Конечно, он и не должен был ещё проснуться, но придётся его разбудить.
— Просыпайся, — провозгласил я и зажёг свет на полную катушку.
Олег пошевелился.
Я потряс его, но прежде, чем результат моих действий приобрёл положительную составляющую, пришлось прибегнуть к помощи холодной воды, которой я побрызгал ему на голову.
Он приоткрыл глаза и застонал:
— Что такое?
— Мы возвращаемся, срочно!
— Понял. Что приключилось?
— Вот, — я протянул ему скомканный листок бумаги.
— Это что?
— Это конец! — простонал я.
Олег сел, потер виски ладонями, тупо развернул листок, но когда после пятиминутного изучения ничего для него не прояснилось, вопросительно уставился на меня, а я уже был готов вылить на него побольше холодной воды.
— Что с тобой? Ты словно загнанный заяц, — посочувствовал Олег.
— Мы все зайцы! Виктор умер!
Олег вскочил с места, растрёпанный и взъерошенный, казалось, он только сейчас проснулся по-настоящему:
— Когда это? Где?
— В больнице! Я позвонил Александре, она сказала, что он здесь в реанимации…
— Я был прав, — упавшим голосом выдохнул Олег. — Я надеялся, что всё это игра.
— Одевайся! Срочно возвращаемся к девочкам!
— Девочкам? Маша нашлась?
— Временно. Они мне не доверяют, боюсь не застать их в Москве.
— Почему?
— Да потому что как только Александра узнала, что я уже в Ленинграде недалеко от Виктора, то сразу же обвинила меня по телефону, что это я всё подстраивал, все несчастные случаи. Словом, каждая неприятность, приключившаяся с каждым из нас — моих рук дело, я, видите ли, маньяк!
Олег задумчиво разглядывал наши отражения в стекле окна.
— Одевайся же! — взорвался я криком.
— Кончай истерику! — не выдержал моего напора Олег. — Дай, приведу себя в порядок: я туп как пробка, читаю с трудом, и такая тоска от этого… — он торопливо разложил на коленях свою "аптечку".
— Даже смотреть на это не хочу! — буркнул я и удалился на кухню.
Но и там я места себе не находил, шагая из угла в угол, как хищник в клетке… господи, они ещё никто не поняли, что мы потеряли самого умного и надёжного из нас! Только он мог пролить свет на свои записи… сколько Олег ещё будет над ними трудиться?
Боже, о чём я думаю, какие записи!
Он же, прежде всего, мне как брат! Как нечто неотъемлемое, как часть души… Я припомнил Виктора, аккомпанирующего нам на гитаре в Саянах… А как он с веселой и меткой циничностью комментировал окружающий мир… Его трезвость мышления всю жизнь была мне отправной точкой, непоколебимой константой, маяком в бурю, подсознательно именно на него я внутренне полагался во всех разногласиях и общих проблемах. Виктор был последней инстанцией, заведомо благоволившей ко мне.
Я схватил из холодильника бутылку водки и выдул примерно треть.
Но тело продолжало ныть от отчаяния, я не выдержал и заплакал, а потом сквозь рыдания прокричал:
— Какого хрена ты сунулся сюда? Ты же всё знал и просчитывал. Зачем?
Несколько раз я врезал кулаками в шкаф, потом перевернул стол… Лязг покатившейся по полу и разбивающейся посуды прозвучал отрезвляюще.
— Зачем?! — я уселся на пол, зажал голову между ладонями, пытаясь унять боль утраты, страх потери и ужас будущего без Виктора.
Из транса меня вывел до омерзения спокойный голос Олега и острый запах корешков, которыми он тряс перед моим носом:
— Так нельзя: ты ни на что не годишься. Скушай.