— Не хочу!
— Иначе нельзя, нам надо быть холоднокровными. Виктора не вернёшь, но ведь зачем-то ему понадобилось переться сюда? Надо думать — и действовать. Когда ты последний раз спал? Когда отдыхал? Необходимо всё обдумать, смириться с бедой: всё же мы ближе к разгадке на шаг, я уже почти подступил к расшифровке. У нас теперь есть точный ключ — дата смерти, имя погибшего — надо работать. Работать над новым рисунком Виктора. И прими, пожалуйста, наркотик, хотя бы ради маскировки. Для нашего врага ты должен оставаться торчком, а не богом.
Причитающий гнусноватый спокойный басок Олега сыграл свою роль.
Он был во всём прав.
Я поднялся, взял себя в руки насколько это было возможно в моём состоянии и принялся жевать горькие корешки. Горечь отрезвляла. Клещи стресса, фобии, истерики разомкнулись, и я вдохнул полной грудью. Запил стаканом воды.
Олег помог подняться и подвёл к креслу, потушил верхний слепящий свет, зажёг ночник. Спасибо ему, чтобы я без него делал? Напился бы вдрызг? Наверняка, чтобы не терпеть прежнее существование в адских муках: чернота, серость, бесконечность, безысходность, безвременность, обречённость, фатальность.
— А теперь в двух словах: как это произошло? — с теплотой бережно спросил Олег.
— Виктору на голову упала сосулька.
— Ага, — озадачился Олег.
— Удар был слабый для любого другого из нас, но у Виктора была врождённая аневризма.
— Аневризма, значит… слабый сосуд в голове, — Олег весь подобрался, как гончая, взявшая след. — Ты сказал "врождённая"?
— Да, — подтвердил я, увлекаемый снежным вихрем истомы и слабости.
— Виктор не мог не знать об этом! — донёсся голос Олега, которого от меня отгораживали мельтешащие огоньки.
— О…л. е… — еле выговорил я.
— Подожди, не спи, ты что-нибудь пил? — встревожился Олег.
— Да, водку… — заплетающимся языком отозвался я.
Олег бросился к холодильнику.
— Ты же целый стакан выпил! Корешки и спиртное — яд! — Простонал Олег. — Вставай, тебе нельзя засыпать!
Он повёл меня сквозь мишуру бытия, навстречу новым огням, прочь от прежних огней… Я погружался всё глубже сквозь пространство к магматическому, жаркому, истекающему апельсиновым пламенем ядру Земли… Осыпался песок и прибой лениво скребся по песку… Белая пена.
К губам приникло нечто невразумительное сквозь угнетённую чувствительность…Наверное, надо глотать?.. Кислый лимон заполонил рот и носоглотку, убил горечь, гнездившуюся в горле… Кислота отозвалась волной реальности в мозгу, шум волн отошёл на второй план.
Я помотал головой, серые муравьи расступились, и напротив проявился взволнованный Олег.
— Напугал ты меня! Ты выпил водки, это усилило действие.
— Порядок… — усмехнулся я, — …было так хорошо!
Я прикрыл глаза и вновь двинулся навстречу огонькам.
— Ещё глоток чаю, кусочек лимона… — жужжал Олег. — Теперь лучше.
Вскоре я был способен передвигаться сам, втайне жалея об утраченном вселенском калейдоскопе огней и о жаре планетарного ядра, и о счастье, которое, возможно, следовало бы обрести вместо беспричинной и бесконечной борьбы, которую мы ведём.
— Тебя пытались убить, — объяснил Олег. — Наш враг потерял нас. Пока ты регулярно жевал корешки, нас не замечали. Потом ты отправил меня спать, сам протрезвел и принялся делать глупости. Позвонил Александре. Позвонил, повинуясь предчувствию. Потом навестил Виктора. А потом тебя попытались убить. Что тебя раскрыло? Либо враг следил за Виктором, либо нас предала Александра.
— С ней ещё была Маша: они помирились и были вместе, — припомнил я.
— Ага… и Маша… Все под подозрением, — Олег поцокал языком. — Убираться надо отсюда. Машину вести сможешь?
Я кивнул. Мы похватали вещи и выбежали в разгорающийся рассвет.
Олег сосредоточенно листал фолианты Виктора, порою переписывая некоторые значки к себе в блокнот. Кроме тетрадки Виктора у Олега уже был целый дипломат собственных записей, который он устроил на коленях в качестве рабочего стола.
Я уже был способен мыслить и припомнил волнение Олега, когда рассказывал ему про диагноз Виктора.
— Что ты имел в виду тогда? — толкнул я Олега в плечо.
— Что? Когда? — встрепенулся он.
— Ты сказал, что Виктор должен был о чем-то знать.
— Он знал. А если он знал, тогда понятно, почему он отказывался остаться с тобой: считал, что даже ты не сможешь предотвратить его гибель по причине его врождённой дефектности.
— И что? — недоумевал я и лениво вёл машину.
— Какого хрена он сунулся в Ленинград, зная, что это — смертный приговор? Зная, что вдали от Александры, Маши, тебя и меня ему хана ещё быстрее? — злился Олег.
— Это вопрос?
Олег сосредоточенно покачал головой:
— Знал бы прикуп — жил бы в Сочи, — вздохнул он. — Либо это был отвлекающий манёвр, либо Виктор хотел подать нам знак. Это подсказка.
— Какой манёвр, какой знак! — я был в ужасе. — Он бежал от нашего врага: он бежал либо от Александры, либо от Маши, он подозревал их в предательстве! Или в том, что кто-то из них и есть наш враг.
— Не истери, Виктор — гениальный стратег и тактик, подозревай он девочек, он бы нашёл способ предупредить нас в Москве. Нет, он пожертвовал жизнью, чтобы дать нам знак. Он нарочно уехал от всех в Ленинград, чтобы здесь, наконец, умереть, чтобы мы все своей близостью не защищали его: теперь я смогу расшифровать его графики. Время-то утекает!
Мы выехали на трассу, я дал газу, и, перекрикивая рёв двигателя, взмолился:
— Олег, ты должен справиться! Это не должно быть зря.
— Только бы Виктор не ошибся в своей посмертной стратагеме, — изрёк хрипло Олег.
"Отличненько!" — с горечью сарказма подумал я: "Виктора уже нет, а всё что мы можем — это надеяться на его посмертные расчёты".
Олег на пороге разгадки
Иногда мне думается, что ад — это и есть этот осенний парк… Над парком костлявые пальцы ветвей скребут фиолетовое небо. Ветвей, похожих на прутья клетки, которые отделяют небо, как символ необъятности и нескончаемости бытия. Внизу грязь вперемешку с асфальтом, гравием, осколками кирпича отгораживает от земли, от настоящей, нетронутой ни цивилизацией, ни жизнью, земли — не в смысле грунта, а в смысле философского противопоставления пустоте, бездне, разреженности материи, бесконечности… Осенний парк, между землёй и небом.
Насколько пустота и бездна бесконечны и непознаваемы ничем, кроме разума. Что такое разум? Мимолётное свойство материи, не важно, главное или сопутствующее.
Бесконечность, воспринимаемая разумом.
Ничто, воспринимаемое ничем.
Может быть, нечто, воспринимаемое чем-то?
Понятие "земля" надо понимать в контексте противопоставления "земля — бездна". Шлак цивилизации, почва, грунт, продукты перегноя отгораживают мою сущность от обозначенной земли, а сеть переплетённых ветвей, высота, сила тяжести отделяют меня от бездны.
Я — узкая прослойка между первым и вторым.
Я — граница.
Я — переход одного в другое.
Обе эти стихии бесконечно далеки друг от друга.
Я — мимолётная, неосязаемая величина без начала и без конца.
Я — переход одного в другое, не менее бесконечный, чем каждое из них.
Но я бесконечен в бесконечно тонкой границе между бесконечностями.
В этом мире я — тонкая линия, которая есть проекция бесконечности, перпендикулярной этому миру.
Я двигаюсь, я мыслю, я проигрываю, я обладаю волей к победе — я существую.
Что такое моя победа?
Это изменение описанного хода вещей, это объединение земли и бездны, бесконечности и конечности, земли и неба, мгновения и всей протяжённости времени, объединение "всегда" и "никогда". В моем мире "всё" и "ничто" равны. Я стремлюсь к этому, а нечто мне противоборствует.