— Чем ты их разозлил? Эта спортивная мегера вся рыдала от злости.
— Я побил Рейгана, — отозвался я.
* * *
— Моя маленькая девушка-тренер…. это была ты, — догадался я. — Ты могла меня убить одним движением, сломать мне шею или хребет.
— Ошибаешься, — горько прошептала ЭЛЬ, утирая слезы, — я могла не просто убить тебя, я могла взять тебя в плен! Сломать твою тонкую шею, обездвижить, превратить в овощ и держать в плену десятилетиями, пока остальные части нашей души не разметает по времени, по странам, по эпохам.
— Почему же передумала? — дрожа от унижения и злобы, но испытывая гадкую благодарность, прошипел я.
— Догадайся! — крикнула она срывающимся голосом, ударил порыв ветра, посыпалась сухая листва.
Мне стало неловко. Кто бы мог подумать? А что я чувствую?
— Я мучила тебя, много раз пыталась… Но ты, глупый птенец, верил мне, и сопротивлялся, постепенно ты креп, твоё слабенькое тело наполнялось жизнью, такой слабой, такой наивной! Это было так трогательно, так мило, так по-человечески. Я не сумела. Это было, как убить своё дитя. Потом я начала привыкать к тебе, привязалась. Я даже брала тебя за обе руки во время растяжек, тогда это не было опасным. Я уже не могла оставить тебя.
— Когда ты поняла, что не можешь, ты отправила нас на поиски дна, — я прервал её сентиментальные воспоминания.
— Да, — я думала ты найдёшь свое дно и провалишься туда — я хотела, чтобы ты убрался из моего мира, такой чистый, незапятнанный! Ты должен был выбраться этажом ниже, испугаться, убежать и убегать всю жизнь, ты должен был предать всех и предавать всю жизнь! Но ты вернулся, ты предал остальных из любви ко мне, но ты вернулся, и продолжал искушать меня. Теперь даже ты не мог покинуть меня! Понимаешь, что это такое?
— Это взаимность, — согласился я.
— Хуже, это сродство — ты едва появился, а я уже таю, как роженица с младенцем на руках — так и конца света дождаться не долго. И ты таешь! Мы проникаем друг в друга, перемешиваемся, и ты — это уже не ты, ты — это ты плюс немного меня. А я — это я, плюс немного тебя. Поэтому я не убила тебя и не пленила. Поэтому прогнала! Я приказала себе забыть и забыла, пока ты не напомнил. Любовь женщины, любовь сестры, любовь дочери, — злится ЭЛЬ, — ты так виртуозно жонглируешь ими, но я не поймаюсь на твой крючок. Я отпустила тебя, но и я-таки оставила коготки на память, царапинки тебе в сердце. Ты сделал меня сентиментальней, но и я отравила тебя. Сладкое до слабости в коленках желание боли? Узнаёшь? Страсть покориться чужой воле? Хотеть претерпевать боль снова и снова? Сначала от первой любви и первого раза. Потом раз за разом отдаваться на волю чужой твёрдости. Жаждать материнства, боли новой жизни, которая из тебя выйдет, будет тобой питаться. Жертвенность. Это отравило тебя. Не-е-е-т, ни Александра, ни Маша такого не потерпят. И не потерпели. Ты покорился воле Виктора, потом Олега. Моя частичка вела тебя сюда! Я даже позволила себе забыть об этом и отпустила тебя. Ты пришёл и отдаёшься на мою милость. Или не готов?
— Материнская любовь, — осенило меня, — убьёшь меня?
— Не могу я тебя убить! Ты сам себя убьёшь! — начинает злиться ЭЛЬ от безвыходности ситуации. — Ты начинаешь меня раздражать! Почему так?! Почему мы не можем друг без друга, но, едва встретившись, начинаем злить каждый каждого?!
— Мы есть апофеоз любви и ненависти, максимум мужественности и женственности, кульминация Инь и Янь, чёрное и белое, апогей взаимного стремления воссоединения и разделения, неотделимая друг от друга невозможность существовать сообща! Сколько раз я объяснял, — возмущаюсь я, получается вяло, стараюсь отбросить приторное томление во всем теле, — нам суждено объединить наши категории, чтобы стать вместе.
— Истощился твой Инь, а мой Янь огрубел, — фыркнула ЭЛЬ, — мне не хватает веры, а тебе хитрости. Пусть мы случайно уничтожим друг друга, — она отталкивает меня. — Да будет так! Битва ещё не закончена!
— Да будет так, — мрачно согласился я, не веря, что так будет.
— А как мне называть тебя!? — сверкая зелёными молниями в изумрудном вихре, вопрошает ЭЛЬ.
— Зови меня ИЛЬ заглавными буквами. Как «он» по-французски, смягчая «Л» и смакуя языком, как в слове «штиль», как в слове «киль», как в слове «быль», как в слове «пыль»! — из последних сил со всей доступной мне твёрдостью шепчу я.
Где-то там, в минувшем, осталось незамеченными средство победить — то, на которое надеялась Маша, прощаясь со мной… Где-то там так и есть нераспахнутая, запертая дверь, которую предвидел Виктор, где-то там в прошлом…
* * *
Где-то здесь ещё может существовать вера в благополучный исход. Близкая и очевидная: надо только посмотреть под нужным углом, вспомнить всю мудрость человечества — это тысячи раз написано в книгах, уста сотен пророков разными словами на разных языках указывали верный путь, десятки святых писаний многих цивилизаций рассказывали об этом…
— Иван, — Олег тронул меня за плечо, — ты стоишь здесь уже час.
— И что?
— Да нет, ничего… Мне пора уходить, — сведённым ртом прошептал Олег.
— Тебе? Да, господи, почему? Куда?
— Не куда, а совсем уходить.
— Чепуха! Я же бог, пусть всего на 0.35, но я — бог! Ты никуда не уйдёшь!
— Ты убьёшь меня? — спросил Олег.
— Молчи! Это удар ниже пояса.
— Прости, Ваня, но, если ты останешься со мной, то проиграешь: та химия, которой я тебя успокаивал, затормаживает развитие фактора божественности.
— Ну, обойдёмся без химии, как я без тебя?
— Прости, я уже не обойдусь, — голос Олега срывался.
— Я тебя заставлю! — выкрикнул я.
— Ломка убьёт меня! Если даже я останусь, наш недруг уничтожит меня таким образом. Вот, если бы я был обычным человеком, тогда другое дело, я бы зажил здоровой жизнью. Но мой божественный фактор — моё проклятие. Иван, пойми, Виктор предсказал свою смерть и умер. Этим он обосновал свои расчёты. Так же он предсказал мою смерть. Если её не произойдет, то это будет означать, что мы отклонились от его плана, понимаешь? Мы следуем его плану, каждая наша смерть это маркер на пути нашей победы, как красные метки на тропе. Мы можем спасти меня, но тогда умрёт кто-то другой. Маша или ты, но это будет уже не по плану. Мы должны доказать, что его кресты на жизненных линиях наших графиков, это предсказания смерти, доказать, что Виктор не ошибается, что он абсолютно прав в своих расчётах! — Олег задыхался от усталости, — это ещё одна причина по которой нельзя убивать Машу.
— Доказать кому? — изумился я.
— Я брежу, я оговорился, я хотел сказать убедиться, забудь, — захрипел Олег, — так что оставь меня.
— Но если я тебя брошу? — не понимал я.
— Не бойся, я сам себя убью, я не послужу злу, — успокоил меня Олег. — Это неизбежность. Вот, я же не зря тебя мучаю, погляди на свой график!
Я последовал его совету.
— Смотри, твоя божественность возрастала по экспоненте до нашего с тобой пакта о взаимопомощи.
— Да, — согласился я.
— Здесь от тебя ушла Маша и я начал снабжать тебя транквилизаторами, что ты видишь?
— Божественность прекратила рост.
— Мало того, вот — она падает! Только здесь начинается слабый рост, когда ты заподозрил неладное, потому что твои приступы ясновидения прекратились.
— Остаётся смириться с твоей гибелью?
Слов не осталось, злоба требовала выхода, но выхода не было.
— В шахматах это называется «вилкой», к тому же графики, — Олег печально вручил мне ещё один, — а это мой, видишь, здесь число.
— К дьяволу графики!