— Нет уж, я слишком многим заплатил за их расшифровку, изволь не отклонять мою жертву, — еле слышно прочеканил Олег. — Здесь полная расшифровка за исключением черновиков и некоторых частей текста, я намеревался закончить это позднее, но не успею. Сам доделаешь, прими это как мой последний дар.
Я взял его тетрадку и торжественно провозгласил:
— Я принимаю, Олег, и знай: когда бы я ни победил, ты разделишь победу со мной, в каких бы глубинах бытия и небытия ты бы ни находился.
— Ловлю на слове, — грустно усмехнулся Олег.
— Что ты ещё хочешь от меня, мой верный друг? — спросил я напоследок.
— Я хочу умереть в Ленинграде. Помоги мне добраться туда, — устало попросил он.
— Помогу, но зачем? — изумился я. — Почему?
— Мактуб такой, — странно ответил Олег, я даже и слова-то такого не знал.
Прощание не было долгим.
Мы обнялись, и он вышел прочь.
За окном двигатель его автомобиля взвыл… взвизгнули шины. Олег просигналил три коротких раза, и след его машины простыл. Все светофоры на его пути горели зелёным, все дороги были пустынны, все погони отставали, казалось сам бог направлял его машину, а полная луна освещала путь…
Через два дня я включил телевизор и в программе о происшествиях услышал удивительную историю: как московский водитель за рекордные шесть часов, невзирая на милицейские погони и кордоны, умудрился добраться дождливой ночью из Москвы до Ленинграда, где сбросился с моста в Неву. Я даже увидел, как извлекали краном искорёженные останки знакомого автомобиля. Не желая подробностей, я выдернул штепсель из розетки.
Вот какие дела… ещё несколько месяцев назад нас было пятеро.
А спустя несколько месяцев я остался один на этой планете.
Враг обнаружен
Сколько мы уже вместе?
Впервые вы узнали обо мне двенадцать лет назад, когда я был восьмилетним мальчуганом, в том призрачном городке на Алтае. Нет, раньше, когда я был крохотным акробатом.
С тех пор вы узнали меня ближе.
Что думаете, мои воображаемые зрители?
Жалеете? Любите?
Или, напротив — ненавидите? Осуждаете?
Кто есть мишень всех этих чувств?
Я эфемерен и невозможен.
Однажды я сформулировал это так: я есть вспышка, я есть — и меня уже нет, а современная наука лаконично классифицировала описанное явление как волна. Для точек пространства волна мимолётна, а с точки зрения времени вечна.
Я такой, какой есть. И я остался один, говорить уже не с кем.
Кому из вас суждено увидеть меня?
А мне суждено запомнить вас, даже не зная: чтобы потом возродить в нашей новой вселенной. Оставьте благодарности. Не нужно семи заповедей. Нужна только вера. Даже если не будет и её, то я вывезу это бытиё на своих плечах. Осчастливлю всех и каждого, кто способен принять мой дар, и оставлю в покое всех прочих.
Одна беда.
Как бы ни была светла, счастлива, вдохновенна новая реальность, в ней будет изъян.
Я останусь один.
Нельзя любить бога.
Можно восхвалять, быть благодарным, восхищаться, поклоняться, привыкнуть, но не любить.
Любовь — это чувство равных. Любовь — самое непознаваемое и иррациональное, что испокон веков дано. Почему она так непонятна и противоречива? Не потому ли что является предтечею грядущего мироустройства?
Вдруг она победит в конце концов?
Не надеяться — страшно. Разочаровавшийся бог — что может быть бессмысленней?
ЭЛЬ боится исчезнуть.
Поэтому остаётся здесь и сейчас.
А я боюсь остаться без надежды на любовь.
Поэтому я не могу уничтожить ЭЛЬ и победить.
Маша боится той победы, за которую надо платить непомерную цену.
Александра боялась верить.
Олег боялся ответственности и хотел просто наблюдать.
Виктор боялся случайности, боялся меня, боялся за Машу.
Страх владеет каждым.
Он суть препятствие на пути вперёд.
Печаль переполняет меня в понимании, что мои враги вовсе не ЭЛЬ, не Маша, не Олег, не Александра, не я сам, а их страх и отсутствие веры.
Печаль, печаль, печаль…
Зачем я поссорился с ЭЛЬ?
Затем, что не могу в угоду её страху и своей трусости пожертвовать грядущей утопией. Сам принцип, лежащий в корне нынешней вселенной изъеден червоточиной страха, поэтому никто не сможет быть до конца счастливым. Если бы я был обычным обитателем этой вселенной, то, не раздумывая, обрёл бы желаемое, но я один из тех несчастных, в чьих руках изменить имеющийся ход вещей.
Печаль, печаль, печаль.
Извернуться бы так, чтобы провести всех вокруг пальца? Хитростью. Как делают уколы опытные медсёстры: раз — отвлёк пациента от страха — вуаля, и дело сделано?
Ой, не знаю.
А после разговора с ЭЛЬ вдвойне актуальна проблема с Машей.
Если сдамся и умру, то позже Маша окажется исключена из борьбы, а любая попытка во время будущих реинкарнаций выйти с ней на контакт будет обречена на неудачу.
Однако ЭЛЬ молодец, трудно не восхититься, но её стратегия гибельна для нашей победы: пленение моих союзников только глубже загоняет связку Бытия и Небытия в тупик, в болото застоя, в патовое состояние ничьей.
Умирать, не забрав Машу с собой? Дудки!
Почему в корне допущенного просчёта вовсе не простое недоразумение, не рядовой просчёт, не ошибка, а мыслительный гений Виктора?! Не есть ли это первое свидетельство его предательства? Мог ли Виктор прийти к выводу, что наша победа — это эфемерная невозможность, ординарная утопия, красивый, но недостижимый идеал, и что, стремясь к нему, мы ослабляем нынешний ход вещей, отвлекая Эль от обустройства Бытия, отвлекая меня от устройства Небытия? Если бы мы объединились и вшестером сообща занялись проблемами Бытия и Небытия вместо того, чтобы строить замки на песке? Замки на песке?! А смерть тебе нравится, а, Виктор? А страх? Замок на песке — это то, что есть сейчас! Слышишь, Виктор! Сколько раз мы говорили об этом? Два мира: мир и антимир — это неустойчивая система. Сущности неизбежно будут скапливаться в одном из миров, нарушая гармонию. А устраивать Концы Света для равновесия, а выпихивать эти толпы то туда, то обратно — тебе нравится, а, Виктор? Два Мира — это устойчивое неравновесие. Они либо схлопнутся в конце концов в один, и мы вернёмся в первозданный хаос, — Ты против? Я тоже. — либо мы возведем Бытие в степень Небытия и получим что-то иное, невиданное. Ты сомневаешься, мой осторожный друг?
Ты хочешь тянуть эту лямку дальше?
Укреплять замок на песке?
Достичь локального минимума зла.
Того окончательного процветания, которое предшествует концу Света.
Если сегодня ты ставишь палки в колёса нашего будущего, побуждая отдать Машу в плен ЭЛЬ, то завтра ты, и вовсе посчитав моё уничтожение наименьшим злом, встанешь на сторону ЭЛЬ — и тогда я проиграю?
Думай, Виктор. Мы столько раз мечтали о новом!
Прежде чем уйти на покой, я не могу не рассказать о последней битве. Какими бы мотивами не руководствовался Виктор, но его стратегические и тактические построения обладают воистину божественной сущностью: они не просто многоуровневые, они…
Они, как японские сады камней: с какой бы стороны ни посмотреть на камни в таком саду, всегда будет один камень, который не увидеть. Таковы планы Виктора, в какой бы момент времени, из какой бы точки пространства и времени, с какими бы знаниями о реальности ни посмотреть на них, всегда их часть будет скрыта.
Льстить себе дело нехитрое, но скоро я опрокину своего чёрного короля и смирюсь с очередным проигрышем. Но прежде я обязан пройти след в след по тому же пути, который проторил Виктор, который потом повторил Олег. Я пройду по этим тропам иначе, с большим могуществом, чем Виктор, с большими знаниями, чем Олег, с большей верой, чем я сам.
И прощай, Маша.
Похороны Олега — это обрывок былого, с которым я хочу порвать. И порву, но сперва попрощаюсь.
Снова Ленинград.
В первый раз это была дорога безысходности.
Во второй раз это была дорога надежды.
Сегодня — это дорога прощания.
Ощущение необычной свободы от ответственности за всех нас было приятным.