- Поцелуйте меня, - через силу прошептала Аника.
- Чего-чего? - оторопел он.
- Поцелуйте меня, - ведь вы у меня будете первый! - повторила она и подставила губы для поцелуя.
- Давно бы так, барышня! - одобрительно бросил он, окутав ее гнилостным дыханием.
Усмехнулся, ослабил хватку руки, мертво держащей ее руки, и впился в губы. Аника ответила, широко открыла рот и прикусила ему губу, - он завопил, не отпуская ее. Чувствуя соленый привкус крови, она все сильнее стискивала зубы. Он в бешенстве стал вырываться и что-то мычать. Наконец она с сожалением отпустила губу и тут же резко двумя руками ударила его в грудь, сбросила с себя и вскочила, поправляя халат.
Тесная камера не давала возможности разойтись, и они стояли, закипая от ярости, друг против друга. По его лицу струилась кровь, но он, бешено вращая глазами, вновь стал приближаться.
- Ах ты, зараза! Кусаться! Да я тебя сейчас на отбивную отобью! - он злобно шипел, подступая с кулаками.
- Успокойтесь, подождите немного, я должна вам кое-что сказать. Минутку спокойно постойте, куда я в камере денусь, тем более с кандалами на руках и ногах?! Присядьте на табурет, а потом можете делать, что захотите! - в конце все-таки «бросила собаке кость».
Надзиратель недоверчиво посмотрел на нее, минутку подумал и опустился на табурет.
- Гутарь, но не долго, и без твоих фокусов! А то… - он угрожающе показал кулак.
Аника говорила спокойным, ровным голосом, сама себе удивляясь.
- Вы, конечно, меня сильнее, и силой добьетесь своего, но учтите три вещи. Добровольно я не дамся, исцарапаю вам лицо сколько смогу. Кое-какие следы уже имеются. Объясняться придется и на службе, и дома. Это во-первых.
Молчать я не буду. Начальник тюрьмы не останется в стороне от этого безобразия, тем более, кое-что уже запечатлено на вашем лице, а будет еще больше. Надеюсь, назначат служебное расследование, - написать бумагу у меня займет немного времени. Это во-вторых.
Самое главное, - ее голос стал хрипеть от ярости, - я вас, всю вашу семью после своей смерти не оставлю! Буду приходить по ночам пить кровушку! Ради этого готова отдать душу дьяволу, стать ведьмой с Лысой горы! Чего смотрите? Ведь знаете, за какие дела мне присудили виселицу? Думайте, решайте, а я еще добавлю.
Неожиданно для себя, она ударила его кандалами по голове. Надзиратель упал с табурета и на четвереньках попятился к двери. Потом поднялся на ноги и оттолкнул от себя девушку, в ярости наступающую на него.
- Пошла прочь, ведьма! Не могла по-нормальному сказать, так биться! Губу вот искалечила. Когда пеньковый галстук наденут тебе на шейку, и на нем закачаешься, еще вспомнишь меня! Да поздно будет! - закричал он, открывая дверь. - Если что надумаешь, - стучи в двери! Спокойного ожидания смерти! - бросил он на прощание слова, словно камни, и закрыл дверь.
Аника, горько торжествуя, засмеялась. Сейчас она победила зло, но, в итоге, зло победит ее…
«Сколько у меня осталось времени, отведенного для жизни - час, два, три? - печально подумала она. - Что за это время можно сделать и что нужно? Разве что воспоминания - преданные друзья - помогут провести оставшееся время.
Сколько у человека жизней? В двадцать один год их у меня - две. Одна из них - счастливое детство в Херсоне, сухой ветер причерноморских степей, бескрайние плавни низовьев Днепра, любящие родители, трагическая смерть отца, переезд в златоверхий, торжественный Киев к дяде Людвигу, брату отца. Его семья, так радушно и гостеприимно принявшая меня.
Марья Ивановна, тетя Маша, жена дяди, - беспокойное любящее сердце, скрывающееся за внешней сухостью и педантичностью. Дядя Людвиг добродушно подсмеивался над ее педантичностью:
«Я слишком стал русским, и, чтобы хоть немного почувствовать себя немцем и не забыть традиционно присущие нам качества, я женился на тебе!»
Дочери-близнецы, мои кузины, на три года младше меня - так похожи внешне и так не схожи характерами: хохотушка-болтушка Марта, с постоянным лукавым блеском глаз и острым язычком, и задумчивая, немногословная Ольга, обожающая музыку Вагнера и трагические спектакли театра Соловцова. Может, она предчувствовала трагический конец своей жизни?! Упокой, Господи, их невинные души! Пока жива, буду денно и нощно молиться за них.
Учеба в Екатерининской женской гимназии, затем в женском университете святой Ольги, который так и не удалось окончить… Уже было пошито выпускное платье, которое так и не довелось надеть.
Прогулки по шумному, помпезному Крещатику, строгой, торжественной Владимирской улице, тенистым аллеям Бибиковского бульвара, вычурному Печерску с его причудливой архитектурой. Сколько жарких споров вызывали архитектура дома-замка барона Штейнгеля и караимская кенаса на Большой Подвальной, дом с химерами архитектора Городецкого! Как мы с подружками любовались росписями Васнецова, Врубеля, Пимоненко во Владимирском кафедральном соборе, канонической строгостью древних фресок Михайловского Златоверхого и Софиевского соборов!
А загадочность и отрешенность от мирской жизни подземных церквей Печерской Лавры при трепетном свете свечей!
Бесчисленные парки Киева! Я любила гулять в парках, как бы купаясь в веселой зелени весны, лета или в печально-торжественном золоте осени. Сколько верст пешком мы прошли вдвоем с Мишей по аллеям Царского, Николаевского парков, Шато де Флер, по саду Купеческого собрания! А какой озорной набег мы совершили на закрытый для посторонних парк «Кинь грусть»!
Пешие походы в Предмостную слободку по Николаевскому цепному мосту, лодочные поездки на Труханов остров. Плеск весел в темной днепровской воде неразрывно связан с традиционными ужинами в ресторанах «Босфор», «Аквариум», прогулками по парку, причудливому зимнему саду «Эрмитажа» и весельем русской оперетки. Какие наполовину шутливые планы мы строили: устроить свадебный лодочный кортеж и обвенчаться на этом острове в Елизаветинской церкви.
Бедный Миша! Упокой, Господи, твою душу! Смертью ты уже искупил свой грех, и я молю небеса, чтобы они смилостивились над тобой! За свою судьбу я тебя простила, а у н и х ты сам попросишь прощения на небесах!
Вторая жизнь началась вместе с болезнью и неожиданной смертью Ольги, а затем и Марты. Их похороны прошли так быстро, одни за другими, что, казалось, это были одни похороны. Дальнейший калейдоскоп событий подхватил меня, как бурный поток листочек, и понес в ужасающую действительность, совсем не считаясь с моими желаниями.
Самоубийство тети Маши, снова похороны, странная болезнь дяди и, наконец, следствие. Облик следователя, господина Брюквина, являлся мне во сне и наяву. Обрюзгший, с холодными серыми глазками-ледышками за очками в тонкой золоченой проволоке-оправе, в потертом синем сюртуке, вечно несвежей рубашке, с таким же несвежим дыханием, сидящий за поцарапанным письменным столом, покрытым зеленым сукном, он безжалостно взял мою жизнь, мою честь, мое имя и растоптал своими грубыми ботинками, покрыв меня позором коварства и вероломства, как отравительницу своих родных и благодетелей.
Я отравительница!? Я вероломно убила-отравила своих кузин, Марту и Олю?! Я инсценировала самоубийство тети Маши?! Я отравила своего родного дядю Людвига, который заменил мне отца!?
Я не убийца, это он убийца, тройной убийца! Это он довел до самоубийства перед судом мою мать, отчаявшуюся из-за позора и всеобщего презрения. Это он вынудил Мишу покончить с собой и узаконил на суде мою вину в убийстве. Гореть вам, господин Брюквин, в геенне огненной тысячи лет! Взываю о мщении вам! Так пусть исполнится то, что сказано в Писании в отношении таких, как он:
______________________
* Иов, XXIV, 20
А я понесу крест на собственную Голгофу безропотно, безвинно и искуплю своей мученической смертью Мишины грехи».
И вновь ей на ум пришли строчки четверостишия, которые недавно прочитала жандарму, только сейчас она изменила вторую строку: