25 сентября 1951 г.
На пароходе только новые пассажиры, туапсинские, еще не обосновавшиеся на палубе и в общей каюте третьего класса. Остальные же на берегу, пошли по лавочкам запастись провизией, поглазеть на город. Пароход будет стоять долго. И прежде чем раздался долгожданный третий гудок, они успели вернуться, мы — оглядеть весь пароход и соскучиться, а нарядные дамы с кружевными зонтиками — разошлись по каютам. Довольно. Я не знаю, запомнил я все это в первый раз или рассказываю впечатления от всех пароходных поездок и впадаю в недостоверную и бесформенную болтовню. О глухота и немота! Пароход загудел оглушительно в первый раз, потом во второй. Гора грузов на пристани исчезла. Замолчала лебедка. Третий гудок. Убраны сходни. Меня пробирает дрожь — отплываем! Звонят звонки на капитанском мостике. Прежде чем я успел понять, как это случилось, — между пароходом и пристанью легла полоса воды. Под кормой закипела вода, заходила белыми и синими, плоскими, твердыми, сбитыми винтом волнами. Это правда, что вода показалась мне тогда же твердой. И мы с кормы долго следили за белой, синей и белой дорогой, пенящейся посреди синего, искрящегося моря. Но дорогу эту увидели мы позже. А сначала вода заходила под кормой, палуба еще явственнее задышала. Я увидел знакомый и незнакомый мол, который разворачивался и уходил медленно в сторону. Вот волнорез, который с палубы кажется низким. А вот ворота — площадка с фонарем на конце мола и возвышение на волнорезе, и мы выходим из порта, и бело-синяя водяная полоса показывает, как мы это сделали. И мы увидели город знакомый и незнакомый с парохода, белую дачу Перцова, лысые и покрытые лесом горы, шоссе, то прорезывающееся тонкой белой лентой, то исчезающее среди деревьев. Пароход шел к Сочи.
1 октября 1951 г.
И вот тут-то мы принялись бродить по теплоходу. Нет, это был пароход, но он казался мне тогда очень большим. Когда в 36-м году я ехал на теплоходе, он мне, хоть и был раза в два больше парохода [1]910 года, не казался таким. Ну, ладно, довольно бормотать, попробую говорить. За книжным киоском я увидел стройного молодого человека с синими глазами. И почтительно восхитился. Это был артист по фамилии Дубенский из труппы Ростовцева, которая играла в нашем Пушкинском доме. Тут я должен сделать отступление. Приезд актерской труппы в Майкоп всегда был событием. Когда после репетиции актеры выходили в городской сад, мы ими любовались. Лживоспокойные, лживодостойные лица, часто у мужчин — водянистые выпуклые глаза, бритые лица (в те времена большая редкость), модные шляпы, яркие галстуки — все выделяло, отделяло гостей от майкопских будней. Это шагали представители праздника, искусства, того мира, где люди знамениты, где из них — о, чудо, о счастье, о мечта — что-то вышло. После первых же спектаклей мы знали все: кто в труппе талантлив, кто плох, кто какой человек. Нюся Румянцева уже кому-то переписывала роли, кому-то доставала гомеопатические лекарства, суфлировала и неустанно рассказывала о театральных делах и происшествиях. И вот в то лето пронесся слух, что Пушкинский дом взял известный провинциальный антрепренер Иван Ростовцев. (Не в то лето, а в ту зиму.) Он поставил условием, чтобы город провел в театр электричество, заменил занавес, произвел еще какие-то переделки. Он сам приехал следить за всеми этими работами. Вскоре мы узнали, что у Ростовцева ужасный характер, что в каждом городе сезон у него начинается мордобоем, что прозвища его: Ванька Каин и Ванька Мертвый глаз. Тем не менее он считался отличным режиссером и добросовестным хозяином.