Козыри в моих руках. Это Оля зависит от меня, а не наоборот.
— Да, — всё-таки выдавливает, когда уже начинаю терять терпение. Но при этом так и пялится в окно.
— На всякий случай напомню, — не, я ни разу не злорадствую, но своеобразный кайф во всём этом есть. Теперь Оле придётся меня воспринимать всерьёз. — Тебя никто не тронет. Ты здесь как гарантия, что твой отец расплатится с долгами. Будешь жить, почти как жила: ходить на пары вместе со мной, в магаз или ещё куда, но везде в моём сопровождении. Без меня сидишь дома. Интернетом пользуешься в ограниченном количестве, и с помощью специального устройства, которое я могу отслеживать со своего.
Кажется, Оля всё-таки вздрагивает. Про отсутствие сетевой приватности папа не успел растолковать?
— Ничего не поделаешь, это перестраховка, чтобы не сбежала и не строила глупых иллюзий, — вздохнув, обозначаю. Зачем-то ухмыльнувшись, с демонстративным пренебрежением добавляю: — Не волнуйся, на твои личные переписки мне похрен. Буду видеть только то, куда зайдёшь сама.
Хотя при этих словах пронзает скорее противоположное: не то чтобы любопытство, скорее понимание, что у Оли ведь своя жизнь какая-то параллельно к моей всегда была. С кем привыкла общаться, что делать? Сможет ли меня своеобразно погрузить в это, или будет избегать привычной рутины?
Всё ещё молчит. Подхожу ближе, но почему-то всего на парочку шагов. Не то чтобы не решаюсь максимально сократить расстояние...
Да хрен его знает, откуда во мне эта напряжённость. Из-за нетипичности ситуации, наверное.
— А в целом просто сожительствуем, — продолжаю обрисовывать ей ситуацию, потихоньку начиная чувствовать себя идиотом. Оказывается, охренеть как дискомфортно разговаривать с чужой спиной, к тому же, игнорирующей напрочь. — Возможно, даже не месяц, а меньше, если всё нормально пойдёт. Могу даже уступить тебе кровать, сам спать буду здесь, на диване, — пытаюсь улыбнуться.
Лишнее. Понимаю это сразу, когда от Оли мало того что никакой реакции на моё миролюбивое предложение, так и напрягается как будто сильнее.
Задолбала. Я вообще в упор не понимаю, почему я ей чуть ли не с самого начала рожей не вышел.
Да и нахрена тут пытаюсь достучаться, сгладить ей что-то? У моего отца всё схвачено: проблем с законом у него никогда нет, даже когда по тонкой грани идёт. Уж не знаю, как этого добивается, но абсолютно уверен, что любые наши действия с Оленькой безнаказанными останутся. А потому такой его метод ещё даже мягким можно считать. Деликатным по-своему. А ведь если не подействует, ну или я вдруг жалеть девчонку начну и тупить — папа может и пожёстче воздействовать. И в итоге вывернет всё так, чтобы никто не имел претензий.
Так что пусть её отец там постарается бабки вернуть — его проблемы, что занял. Нашёл, блять, у кого. Я дерьмо на себя лить за это не позволю. Я на стороне своей семьи. И даже одолжение этой дурочке делаю.
Ну и пусть возненавидит... И без того не в восторге от меня вроде как. А неопределённое состояние напряга куда хуже открытой вражды и испорченных вхлам взаимоотношений. От дна хотя бы оттолкнуться можно, в отличие от состояния тупой подвешенности.
— Все претензии к своему папочке предъявишь, передо мной выёбываться не нужно, — говорю совсем иначе: жёстко, грубо. — Так что повернись уже давай.
Оля ощутимо вздрагивает, расправляет плечи, поправляет волосы и всё-таки разворачивается. Понятия не имею, каким образом считывал чуть ли не каждый жест, но теперь до меня резко доходит, что идиот.
Её тёмно карие с золотистой прожилкой глаза чуть покрасневшие. На лице тоже следы от слёз. Не разворачивалась не потому, что вредная — гордая просто слишком. Не хотела выдавать, что беззвучно плакала там стояла.
Она же всё-таки девчонка, какой бы ни была. Страшно ей, видимо. И доверия ко мне никакого. Смотрит этими своими глазищами куда-то чуть ли не в душу, бередит там всё.
Особенно тем, как усиленно пытается держаться невозмутимо. Небось думает, что по ней не видно, что плакала. Потому и волосы поправляла — чтобы скрыть за этим жестом, что слёзы стирала.
Дурочка ты, Оля.
— Есть хочешь? — бросаю почти так же резко.
— Нет, я ела, — наконец заговаривает со мной нормально, хоть и задушено как-то. —Мне бы постельное бельё. Лягу спать.
Хм... Уверен, что не только не хочет, но и не сможет. Просто способ не зависать тут со мной хотя бы сегодня. Палевно так.