Всю душу извел! Никак не желали его образ и голос стираться из памяти.
Тяжело вздохнув, девица слезла с сундука, умылась, гребнем провела по длинным волосам и в косу их заплела, а затем оделась и выскользнула из горницы. Прокралась к лесенке и вниз спустилась тихо, как мышка, чтобы молодых не будить.
После купальской ночи Ждан невесту сыскал, а недавно свадебку сыграли, жëнка его, Забава, сразу после гуляний понесла.
Верея ступила в кухонную клеть водицы сладкой испить, тошнота и жажда по утрам мучили. Лишь в их семье пока знали, что помимо жены сына старосты названая дочь тоже была в тяжести.
Матушка Деяна уже у печи с тестом возилась, часть пойдёт на пирожки с капустой, часть на лепку пельменей. Верея принялась помогать, а опосля прогуляться выбралась на свежий воздух.
Накинула на плечи добротную шубейку из собольего меха, крытую синим бархатом: Горян не поскупился, купил, дабы дочь себя обездоленной не чувствовала. Староста не терял надежды замуж её выдать за благородного молодца, который не убоится взять в свой род девицу с чужим дитём.
Потому потихоньку собирал ей достойное приданое. На Верею больше не давил, не настаивал, памятуя о том, как сбежала летом. И так тяжела и горька её доля. Радел за дочерь названую, чуя ответственность, душа за неё болела.
Верея покрыла голову платом, очелье с височными кольцами поверх надела, сунула ноги в валенки да на заснеженное крыльцо выбралась. Разглядела за околицей восходящую зарю над скованной морозцем рекой с пологими берегами, поросшими ельником. Петухи кричали, скот блеял.
Тревожно на душе отчего-то было. И потянуло Верею в лес, к рыжим стволам древ прислониться, послушать их мудрые перешептывания. Свои печали поведать.
Вышла она на подворье и неспешно побрела за ворота частокола, здороваясь с соседями. Алое солнце, словно тлеющий уголёк, выкатывалось из-за окоёма леса, окрашивая в нежно-малиновые цвета белесый настил на земле.
Долго гуляла по лесу, вслушиваясь в шум ветра и поскрипывания сосен и елей, укутанных в белоснежные шубы, да забылась в думах. Где-то в кронах древ сокол её гнездился. Верея вышла к опушке, белок шишками кормила, с зайцами игралась.
Песни пела, представляя, что через пару зим будет бегать по здешним тропкам её маленькая дочка, оставляя на снегу крошечные следы.
Как вдруг тишь разорвали конское ржание и приближающийся стук копыт по земле.
Верея обернулась на звук и изумлено застыла. Еще издалека она узнала эту ровную воинскую стать, широкую фигуру в дорогой одежде и теперь смотрела, глаз не сводила. Моргнула несколько раз и дыхание затаила.
Не морок, настоящий это кагоярский князь к ней скакал по заснеженной дороге от острога.
Светлые волосы чуть ниже плеч взбивал ветер, ворошил корзно, подбитый мехом плащ хлопал по крупу вороного мерина.
Сердце всполошилось, забилось в отчаянии. Зачем ОН здесь?
Меж тем всадник стремительно взобрался по холму к первым елям, миг – и поравнялся с застывшей истуканом ведуньей.
– Тпр-у-у! – дёрнул поводья. Чёрный конь, послушный воле хозяина, остановился. Тот самый, что ему Ягиня даровала, и уздечка та же.
Они встретились взглядами, казалось, воздух между ними полыхнул искрами….
…Златояр оцепенел. Несомненно, это была она, его светлокосая древлянка.
Князь скользнул взглядом по девичьему стану с ног до головы. Одета нарядно, в расшитое платье, подол выглядывал из распахнутой, просторной для неё шубейки.
А на голове плат накинут, но коса одна и не спрятана, как у мужних баб.
Шея длинная белая, овальное лицо с хрупкими чертами. Губы вишнёвые, немного пухлые, чуть раскрылись в немой растерянности. Тонкий и правильный, словно выточенный из кости, носик с узкими крыльями придавал девице немало твёрдости во всём её облике.
Светлые брови вразлёт подчёркивали большие голубые глаза, которые в полумраке казались до холодной дрожи глубокими. Как он сам однажды сказал: «Глаза голубые, как бездонный колодец неба».
Взаправду ведь!
Смотрела ими на него с испугом и затаённостью. А в следующее мгновение взор веды уже жёг, как огненные птицы, которые пляшут в купальском костре. Можно и сгореть заживо.
Так он был не прочь! Заслужил немилость голубки своей, даже остолбенел на миг от их проницательности.
Хотелось дышать её запахом, касаться гладкой, как шёлк, кожи, целовать горячие сладкие губы, ласкать страстно податливый стан… Поводья сжал в кулаки, злясь на себя страшно, что не хозяин своим мыслям и желаниям.