— Даже не знаю, Эмми...
— Неужели ничего нет? Прямо совсем? Может, кого-то покормить или напоить, что-то прополоть или прорвать? Полить, в конце концов!
— Знаешь, мы с дедом думали съездить кое-куда. Обговорить покупку одного скакуна и обсудить другие дела. Удовольствие не на один час... — Бабушка снова замолкла, размышляя о чем-то. — Можешь пока что побыть на хозяйстве. Если что-то пойдет не так, обращайся к Майку. Что думаешь?
— Отлично! — Я облегченно выдохнула, хоть бабушка и продолжала неуверенно на меня поглядывать.
Пройдя краткий инструктаж под названием «что где лежит и кто как ест», я с нетерпением ждала, когда смогу приступить.
Ждать пришлось недолго: дедушка не любил затягивать с делами, а с предложенным планом согласился в одночасье.
***
— Эмми, зерно! Ты же помнишь? — Бабушка в который раз озабоченно на меня посмотрела.
— Помню-помню... Все я прекрасно помню! — Я просунулась в открытое окно пикапа и еще раз чмокнула бабушку в щеку.
Машина аккуратно, но быстро сдала назад, развернулась и уверенно поехала по грунтовой дороге, оставляя за собой столб пыли. Я продолжала до неприличия широко улыбаться, пока пикап не скрылся за поворотом.
Чувство ответственности прочно въелось в душу, а совесть превратилась в надзирателя. Я принялась кропотливо выполнять поручения, но буквально полчаса спустя стало ясно, что объем работы был уж слишком переоценен. Посыпать зерна птицам, комбикорм — утятам и цыплятам, свежесорванный клевер — кроликам и жеребцам не такое и великое дело.
Налив холодной воды псам, я села на ступеньки дома и наблюдала, как шумно они лакают. Начинало опять припекать, и я сняла рубашку, а волосы собрала в высокий хвост.
Голова удрученно опустилась на колени. Дедушка с бабушкой приедут не раньше обеда, а все дела были уже переделаны. Оставалось только напоить лошадей, но это нужно было сделать хотя бы к полудню, а то и позже.
Изнывая от безделья и наступающей жары, я зашла в дом. На кухонной столешнице стоял графин с водой. Стекло красиво отсвечивало золотые блики, разделяя свет на радужный спектр. Я открыла холодильник и, достав лимон, выжала одну половинку. Вода превратилась в мутную субстанцию, и я со стаканом и камерой в руках пустилась в блуждания по дому, выискивая что-то примечательное. Первый этаж не таил в себе никаких загадок, и я поднялась по деревянной лестнице наверх. Пройдя гостевую комнату, мой взгляд остановился на закрытой двери.
— Как странно! — Я удивленно нахмурила брови.
Стесняться было некого, и размышления вслух не выглядели абсурдно. Но что на счет двери, то это было действительно странно. Сколько я себя помню, эта дверь никогда не закрывалась. Даже когда пугала своей мрачностью в дождливые дни, и под покровом ночи, когда тебе нужно было спуститься в туалет и пройти этот бесконечный коридор, и даже в светлое время суток эта комната вызывала мысли о потусторонних мирах.
Со временем детские фантазии сменились скептицизмом и здравым смыслом. И конечно, нежелание оказаться трусом, особенно перед кем-то, поспособствовало преодолению этого страха.
Я зашла в комнату и поставила стакан на запылившийся подоконник. Окошко было маленькое, а шторы и вовсе не давали возможность отогреть эту комнату солнечными лучами.
Хотя это было трудно назвать комнатой, скорее — настоящий музей или архив. Здесь хранились все документы, брошюрки, карточки и другие важные и не очень бумаги. Шкаф монументально возвышался в этой небольшой комнатке. Его деревянные панели не могли выцвести из-за недостатка света, поэтому охристая масляная краска сохранила свой первоначальный вид. На толстых полках стояли книги и фотоальбомы. Я взяла в руки один из альбомов и начала внимательно рассматривать фотографии.
Здесь я еще совсем маленькая: крохотные красные сапожки, синие штанишки и такого же цвета дождевик. На фотографии я обнимаю огромного пятнистого дога, а на заднем фоне виднеется еще недостроенный амбар.
На следующей фотографии я уже сижу на ступеньках нашего дома с парадного входа. Рядом со мной маленький мальчик. Его копна каштановых волос была прилежно уложена, но некоторые непослушные кудри все равно выбивались.
Я растянулась в улыбке. Волосы Майка остались все такими же непослушными и мягкими. Не исчезли и ямочки на щеках. Хоть скулы заострились и стали явно выраженными, это не мешало им появляться каждый раз, когда он улыбался. Кардинально переменилась только форма носа: из маленькой кнопочки преобразился в прямой. Но даже если изменилось бы все лицо, Майка можно было узнать по одним глазам. Эти два серо-голубых зеркальца души, то становились цветом грозовых туч, то принимали вид ярко-синего океана, то окутывались дымкой, как раннее туманное утро. Они всегда смотрели прямо в душу, лаская изнутри теплом.