Бездонные, цвета океана глаза озадаченно на меня смотрели. Но в самой глубине синевы я разглядела что-то еще. Была в этом взгляде какая-то призрачная недосказанность— еле уловимая и абсолютно необъяснимая.
Гравий под ногами сменился на скрипучие ступеньки, а те — на деревянный паркет дома. Коридор и гостиная остались в неизменном виде, ненавязчиво отправляя меня в те времена, когда запыхавшиеся с Майком забегали попить сока, который так любезно предлагала его мама. Та же коричневая обивка дивана, тот же стол из темного дерева и все те же оливковые занавески. Ничего не изменилось. И даже в глубине комнаты, на привычном месте стояло фортепиано, отполированное до блеска как зеркало.
Майк заметил мой любопытный взгляд и, вяло пожав плечами, сказал: «На нем уже очень давно не играли, но мама продолжает его натирать каждый день».
— Помню, ты раньше так чудно играл... — И я посмотрела на Майка глазами обречённых людей с полотна «Последний день Помпеи».
— Я думал, мы мороженное будем есть,— недовольно бурча, отнекивался Майк.
— Так уж исторически сложилось, что поедание мороженного никак не влияет на слух.
— За все эти шесть лет ни разу не притронулся к клавишам,— некогда участливый тон голоса сменился на безразличный.— Даже самую простую композицию теперь не сыграть.
— И Эйнауди?— Я с вызовом посмотрела на друга, ожидая его ответной реакции.
Но Майк не торопился принимать вызов и взвешивал все за и против.
— Да брось, мы столько раз играли «Весну», не могли же окончательно все позабыть!— Мне не терпелось прикоснуться к клавишам, и поэтому начала уже в открытую упрашивать,— Вот что мы теряем?
— Последние остатки гордости?— Парень устало потер лицо.
— Тогда точно ничего!
Я довольно хлопнула в ладоши и быстрым шагом направилась к пианино.
— Значит Весну?— Майк пошел за мной и бесшумно приземлился на мягкий табурет.
Синхронно сделав глубокий вдох, мы на секунду задержали дыхание, а потом медленно выдохнули, как учила когда-то мама Майка. Длинные пальцы слегка коснулись клавиш, но этого уже было достаточно, чтобы наполнить комнату первыми звуками. Словно пробуя на вкус мелодию, Майк не торопился и плавно начал вступление. Я внимательно наблюдала за тем, как слегка покачивается в ритм голова и нежно нажимаются ми и фа диез, не замечая своей внутренней дрожи. Еще пару секунд и в игру вступаю я. Мысли о том, что могу облажаться в любую секунду крепко держались под замком, не имея права на голос. Интуитивно, опираясь лишь на свои ощущения, я выбирала одну клавишу за другой, и каким-то чудом выходило хорошо.
Безусловно, те детишки нас умыли бы в два счета, но даже в промахах была своя прелесть. Мелодия ни разу не оборвалась и словно сочилась из наших рук, окутывая каждый предмет в комнате чем-то волшебным и то тревожным, то обнадеживающим.
Впервые за долгое время в голове стало тихо, больше не было никаких переживания и сожалений. Преисполнившись атмосферой летнего дня, я смотрела на свои проблемы как Майк на свою испачканную мукой футболку — насмешливо и несерьезно.
«Неужели это требовало моих терзаний?»
Что-то обжигающее коснулось щек, и я не сразу поняла что это, но мгновение спустя вместе с осознанием пришел и затуманенный взгляд. Игра стала сбивчивее, и я мысленно выругала себя. В таких вещах не нужны размышления, достаточно просто чувствовать. Заставив себя более избирательнее и плавнее нажимать на клавиши, кое-как совладела со своими эмоциями и недо-размышлениями.
Где-то слышала, что чтобы остановить слезы, нужно порешать легкие примеры в уме. И вот так четырежды восемь стало моим спасением.
Пианино в последний раз издало звук и затихло, продолжая вибрировать последнюю фа. И пока мы наслаждались последними мгновениями «Весны», я подумала на сколько удивительно то, на что способны наши руки. Мы можем ими кого-то обнимать и ласкать, готовить десерты и играть на фортепиано, писать книги и сонеты. Ими также можем причинить кому-то боль. Столько силы и возможностей, и только от тебя зависит, что они сделают.
— Ну теперь-то точно по мороженному?— Голос парня прозвучал ниже обычного, что придало больше бархатистый оттенок.
Это шло в противовес с моим неестественно поломанным и рванным «угу». Глаза все еще поблескивали от не высохших слез, и я старалась лишний раз их не поднимать.
Майк кивнул и направился к морозилке, тактично промолчав. Я же всеми силами сдерживала себя, чтобы не начать его за это благодарить и заодно не шмыгнуть случайно носом. Оба эти действия поставили бы друга в еще более неловкое положение.