Он готов был отдать мне все.
Он покупал мне теплые носки, чтобы у меня не зябли ноги, щупал ткань моих брюк, по его мнению, слишком тонких для зимы, записывал к дерматологу, если у меня вскакивал прыщик, заказывал мне двойные шторы, чтобы уберечь меня от сквозняков, возил по зимним и летним курортам, селил в роскошных отелях, делал мне замечания: «Не горбись!», «Возьми другую вилку!», «Не повторяй это слово!», «Не делай этого!», «Прочти эту книгу!», «Посмотри этот фильм!», «Послушай эту песню». Я слушала. Я училась. Я заполняла пустоту внутри себя.
Я брала все, поражаясь, как можно так много отдавать, но брала с оглядкой. По чуть-чуть. Проявляла сдержанность. Иногда — враждебность. Как анорексичка, которая заново учится есть.
Он давал слишком много. Во мне просто не хватало места, чтобы разместить все.
И потом, я же ничего этого не заслужила. Он был обо мне слишком высокого мнения. Он хотел, чтобы я стала богаче и прекрасней царицы Савской. Свободней и могущественней Нефертити. А я по-прежнему оставалась Козеттой со своим ведром, наполненным комплексами.
Я брала все, потому что мне нравилось учиться.
И потому что мы ссорились.
Впадая в злость, он всегда отдалялся. Становился другим человеком, врагом, которого я уже могла трезво оценивать. Держать на расстоянии. Склоки, свары — в этом я секла будь здоров. В скандалах я чувствовала себя в своей стихии. Набирала полную грудь воздуха и дышала в свое удовольствие. Мы опять были чужие. Он — мужчина, свободный и сильный. Я — женщина, покорная и упрямая. Каждый из нас бился своим оружием. В его арсенале были — мужская сила, военные хитрости и стратегии отступления. Я же призывала себе на помощь тысячи блуждающих огней, сбивала его с дороги, нападала из-за угла, позволяла взять себя в плен, а потом убегала, дразнила и насылала чары. Каждый из нас то одерживал победу, то терпел поражение. Любовь из подозрительного, бесцветного дара, привязывавшего его ко мне и будившего во мне желание отпихнуть его подальше, превратилась в сладострастный бой, в котором каждый без устали чистил оружие и составлял планы операций, и из всего рождалось неверное, зыбкое, рискованное и всегда разное удовольствие. Мы изобретали все новые победительные стратегии, ставили друг другу ловушки, нападали из засады и притворно вздыхали, все сильнее разжигая друг в друге желание.
Но несмотря на самые страшные угрозы и самые хитроумные маневры, я постоянно — постоянно! — слышала, как бьется его любовь ко мне.
Тогда я становилась огромной. Я распадалась на множество личностей. Я была и этой и той, и вон та — тоже я, и вот эта — тоже.
Когда он делался слишком нежным, слишком влюбленным, слишком мягким, слишком нетерпеливым, когда он, отяжелевший от любви, прикасался своими ласковыми руками к моим грудям, словно накрывал их двумя хрупкими скорлупками, когда я чувствовала на себе его грузное тело, обремененное любовью и надеждами, я зажималась. Закрывалась телом и душой. Уносилась мыслями далеко-далеко. Мне было невыносимо это самозабвение, эта безоглядность, это выставление наружу всех чувств, от которого во рту у меня оставался мерзкий привкус. Я жаждала совсем другого — колючек и шипов, чтобы рвали и жгли кожу, оставляя кровоточащие раны.
Почему, я и сама не понимала.
Когда он обнимал меня, шепча: «Ты прекрасна, ты — сама нежность, твое тело — незнаемая земля, но я хочу перецеловать каждый ее клочок, я буду его холить и лелеять всю свою жизнь», — я чувствовала, как где-то в глубине моего живота зарождается громогласный злобный хохот. Я каменела и зажимала руками уши, лишь бы не слышать его. Но утром, когда он будил меня и не отпускал от себя, держа цепко, как пленницу, и, зажав, как в клещи, мои соски, давил на них кончиками пальцев, пока я не начинала орать, а он приказывал мне заткнуться и еще туже сжимал захват, — тогда во мне начинала разворачиваться бесконечная лента любви, крепко-накрепко привязывая меня к нему. «Я люблю тебя, — говорила я, — я твоя, делай со мной что хочешь». Я произносила эти ужасные слова, которых не могло из меня вырвать ни одно признание в любви.
Разве мог он понять то, чего я сама не понимала?
Придумывая для меня каждый раз новую пытку, трепля меня как перчатку, он открывал во мне неизведанные просторы, на которые я, испуганная, но покорная, устремлялась в твердой уверенности, что приближаюсь к свету. Этот свет ослепит меня и расскажет мне о любви, обо мне настоящей и о вновь открытых землях.
— «Эротические игры проникают в безымянный мир, имеющий название только на ночном языке любовников. Этот язык лишен письменности. Его слова шепчут на ухо хриплым шепотом. На рассвете все они забываются». Так утверждает Жене. Я заставлю тебя изведать все, потому что я хочу от тебя всего. Хочу видеть твои лица, твои страхи, твои отважные порывы. Я разоблачу все худшее в тебе и превращу его в драгоценности. Я пристану с ножом к твоему горлу, и ты мне покоришься…