Затем, с появлением все более эффективных транспортных технологий, основой планировки крупных городов стали разветвленные сети распределения, связывавшие производства различной специализации с местами накопления и потребления продукции. Поскольку транспортные издержки по–прежнему составляли значительную часть стоимости транспортируемых товаров, а на перемещение на дальние расстояния уходило много времени, местоположение всех этих пунктов во многом определялось соображениями досягаемости. К примеру, склады должны были располагаться достаточно близко и к поставщикам, и к клиентам. Таким образом, на формирование больших индустриальных городов II века до э. д., таких как Чикаго, решающее влияние оказывали их железнодорожные сети. А очертания городов I века до э. д., таких как Лос–Анджепес, определяли уже шоссейные дороги. На пешехода или водителя вид этих протяженных систем не производил особого впечатления, но с воздуха сразу становилось ясно, как они работают.
На заре э. д. — около 2000 года по старому летоисчислению — возникла новая модель. Серверы и серверные фермы, встроенные в высокоскоростные телекоммуникационные сети, обозначились как критически важные места накопления, характерные для новых городских структур. В отличие от предшественников — амбаров, складов, банковских хранилищ и библиотечных собраний — там хранились дематериализованные активы в цифровом формате: тексты, изображения, видео, музыка, компьютерный код и деньги. Эти помещения оставались совершенно неприметными, поскольку занимали сравнительно небольшие площади, никак не обозначались в целях безопасности и не оставляли никакого простора для архитектурного творчества. Более того, им была свойственна пространственная неопределенность; общепринятые практики рассредоточения резервных копий, кэширования файлов вблизи от предполагаемых пользователей, распределения баз данных по бесчисленному количеству серверов и постоянному переводу информации на новые устройства хранения затрудняли определение точного местоположения конкретных единиц. (В этом смысле сетевой документ совсем не похож на какой‑нибудь ценный манускрипт, к примеру, Кеплскую книгу, которая хранится в хорошо известной точке Тринити–колледжа в Дублине.) По мере распространения сетей и повышения их эффективности стоимость перемещения цифровых данных снизилась до ничтожной по сравнению с их ценностью, центральное расположение перестало играть существенное значение, и важные серверы могли теперь эффективно работать в отдаленных районах.
В итоге развитие недорогой миниатюрной электроники сделало связанные с такими серверами места производства и потребления все более разбросанными в пространстве и подвижными. Теперь они скорее были увязаны со свободно передвигающимися индивидами, нежели со стационарной архитектурой. Сегодня, когда вы качаете данные на свое беспроводное устройство или, наоборот, посылаете информацию с него, вам не важно, где находятся серверы, к которым вы при этом подключаетесь. Чаще всего вы этого не знаете и знать не хотите. Чем больше вы пользуетесь дематериализованными товарами, тем меньше вас волнуют местоположение и расстояние. И тем хуже заметны связи, определяющие суть происходящего.
6. Цифровые дубли
В «Улиссе» Джеймс Джойс учил нас по–новому видеть город. С того момента, как около 8 утра 16 июня 1904 года «сановитый, жирный Бык Маллиган» просыпается и идет бриться, и до той секунды, когда Молли Блум проигрывает в памяти неоднозначное «да я хочу Да», в Дублине параллельно разматываются несколько клубков сознания его обитателей, посещающих по своим надобностям разные места 1. Нити этих клубков постоянно переплетаются, раскрывая взаимоотношения и обнажая хитросплетения мотивов и тайных желаний, в то время как герои снова и снова встречают друг друга.
Ткань синхронных и связанных между собой действий и впечатлений каждого из описываемых персонажей сплетается благодаря тому, что герои ходят по городу, ездят на трамваях и встречаются в публичных и частных пространствах2. Приходят письма и телеграммы, случаются телефонные разговоры, но день Блума пришелся на самое начало беспроводной эпохи; еще нет ни FM–радиостанций, ни мобильных телефонов. Связь обусловлена фактической близостью, расстояние означает отсутствие связи. Когда Леопольд Блум отправляется к Дпугачу купить почку на завтрак, он оставляет Молли одну, а главное — наедине со своими мыслями, прервать которые некому. Если бы он позвонил ей из лавки мясника — например, с просьбой снять с плиты кипяток и ошпарить заварочный чайник, — все могло бы обернуться иначе.
Тем не менее однажды Блум все‑таки позволяет себе порассуждать о «личном беспроволочном телеграфе, который передал бы посредством тире и точек результат национального конноспортивного гандикапа (простого или с препятствиями) на 1 или более миль и сотен футов, выигранного аутсайдером при ставках 50 к 1 в Аскоте в 3 часа 8 минут пополудни (по Гринвичу), так, чтобы известие могло быть получено и учтено делающим ставку в Дублине в 2 часа 59 минут (по Дансинку)»3. Век спустя эта зачаточная перспектива раздулась до размеров вездесущей постджойсовской реальности, а нынешние дублинцы, беспрерывно болтающие по личным беспроволочным телефонам, сплетают свои нарративы с помощью совершенно незнакомой Блуму грамматической категории — настоящего электронного времени.
Настоящее электронное время
Эта характерная для нашей эпохи категория развивалась постепенно, по мере расширения возможностей и покрьп’ия телекоммуникационных сетей. Ею пользовались телеграфисты, выбивая означающие смертельную опасность сообщения SOS. Начиная с 1888 года во время ежегодных скачек на Кубок Мельбурна австралийские телеграфные пинии блокировались для посторонних сообщений, чтобы имя победителя могло практически мгновенно облететь весь континент. (Страна по–прежнему замирает во время забега, который теперь транслируется по радио и телевидению.) А когда в мае 1901 года открывалась первая сессия федерального парламента Австралии, телеграф использовался для создания всенародного «воображаемого сообщества»4.
Телефон, в котором непрерывно бегущий электрический ток дает собеседникам возможность непосредственного общения, стал естественной средой для настоящего электронного времени. Вскоре за телефоном последовали прямые радиотрансляции концертов, спортивных матчей и последних известий. Уке в 1930–е Джойс в «Поминках по Финнегану» представлял себе радио как «турботрубчатый мера–номеронабиратель новее завтрашнего дня, а по виду — зпобоминутнейший… с бодро–говорящим динамиком», который вливает весь сложно устроенный мельтешащий мир в ухо X. Ч. Ирвикеру. Далее сообщается, что прибор «способен улавливать небесные тельца, питать хитрые испучения, щелкать важными кнопками, и этот звездной пыли сос женщин делает мобильными, или мужчины его — стационарным, и вой стоит на всю мясо–радио–рубку и колебания эмитируют метало–аннуляционные звуки заполняют, как будто чтобы подсадить его на магаловерткую раум–карусепь экпектрически отфильтрованную для всечароирландсих земель и одмов…» НСЕ, Неге Comes Everybody — вот идут все, да, и электроника тоже.
С постепенным упадком Британской империи территории, окрашенные на картах одним цветом, поддерживали ослабевающее чувство общности коротковолновыми трансляциями международных соревнований по крикету, которые, пересекая часовые пояса, заставляли слушателей не спать по ночам. В Советском Союзе передачи по проводному радио — сначала в громкоговорителях сталинской эпохи, а позже, при Брежневе, в личных радиоточках со станциями «Маяк» и «Всесоюзное радио» — обеспечивали государству прямую связь с народом и способ удерживать его внимание трансляциями концертов и хоккейных матчейб. На несколько менее обширной территории Соединенных Штатов похожую объединяющую функцию выполняли трансляции матчей национальной бейсбольной, футбольной, баскетбольной и хоккейной лиги. Самый знаменитый момент в истории бейсбола обязан своей непреходящей популярностью широко транслировавшемуся прямому репортажу Расса Ходжеса, в котором риторическое сверхнапряжение зашкаливает благодаря использованию электронного настоящего: