Даже слово «безмыслие» - каждый разум трактует по своему, а оно лишь начало сложного пути духовного роста. Другой пример: многие писатели сравнивали смерть и оргазм - и опять же каждый понимает это сравнение по-своему. Так что, как понимаешь, знание, что твоя душа сотни, если не тысячи раз умирала, любила и ненавидела, конкретно твоему разуму не поможет. Разве что смерть будет тебя пугать чуть меньше. Да и вообще, если хорошо подумать, память о прошлых воплощениях может сильно поломать общество. Как бы чувствовал себя какой-нибудь мужик, узнав, что в прошлом был портовой шлюхой, сдохшей от сифилиса?
Верно и то, что эта конкретная жизнь конечна. Конечна для Вани, Пети, Саши, потому как в новом теле не будет Вани, Пети, Саши. И да, можно уверенно утверждать, что смерть - это конец, а можно утверждать, что она - лишь начало. Верно и то, и другое.
Но иногда, редко, но случаются «сбои» - попаданцы, то есть те, кто при переселении не теряют разума прошлого, а сохраняют его. Я сам долгое время считал себя сбоем программы, и потребовалась целая цепочка событий, не в одном из миров, чтобы понять, Веер Миров не компьютер, чтобы иметь «сбои» в программе, а попаданцы - не бак. Как я уже сказал, в Веере не случается случайностей.
Попаданцы бывают разные: белые, синие, красные... хе-хе...
Есть переносы тела, а есть только души с ее нынешним сознанием. Есть попаданцы - расходники, перенесенные для одной конкретной цели, выполнив которую они умирают, без далльнейшего перерождения в последней реальности. Есть попаданцы - переселенцы «с концами», то есть и после смерти они не уходят из тонкого плана мира, а становятся призраками или перерождаются в новой реальности. Есть и попаданцы - путешественники, которых, как мячик перебрасывает из мира в мир. Я, как понимаешь, путешественник. Прямо камыш в проруби, блин.
Моя первая жизнь началась в 1946 году. Я оказался в теле старика после удачного нападения. Врезали ему как следует по голове, что было бы смертельным... таким и было, учитывая, что в его шкуру сунули меня. Емельяну Палычу, было едва больше пятидесяти, хотя к моменту смерти он выглядел на все семьдесят. Директор детдома из Ленинграда. К моменту моего переноса Палыч уже получил направление на новое место службы, и перебрался под Рязань, вместе с десятком воспитанников.
В той моей жизни не было ни прогрессорства, о котором я столько читал по совету Андрея. Не было и геройства, если не считать за него бой с чиновниками за продовольствие и вещи для сирот. Палыч был, что называется, педагогом со стажем. Его уважали, за счет чего выплывал уже я. Помню из той жизни постоянное чувство вины за голодные детские глаза. Не должен мужчина, если он мужчина, видеть детский голод и холод в зимние месяцы на детских лицах, со старыми глазами. Я многое могу понять, но не такое... даже сейчас не могу принять подобное.
Еще в памяти осталась боль, боль от контузии, когда моего предшественника оглушило от бомбардировки. Шли годы, а адские головные боли остались до последнего дня жизни. Болели суставы от морозных зим в оккупации, что-то в теле нарушилось, и появилась боль в суставах. Война выпила еще не старого мужчину, а я огреб все бонусы изможденного организма. В ту свою жизнь я готов был убить за упаковку нурофена, но обезболивающих не было.
Умер я через пять с половиной лет после попаданства, от пневмонии. И та смерть стала настоящим облегчением.
И стоит уточнить, что первая моя жизнь стала единственной, где я отказался от собственного имени. Та жизнь так и не стала моей «жизнью», я к ней относился, как к длительной командировке. Позже выяснилось, что так же я стану относиться к любой своей жизни, может поэтому, даже сейчас, после трех веков в металле, я помню, что Ратимир.
В своей первой жизни я совершил ошибку большенства попаданцев из литературы, то есть поверил, что попал в прошлое своего мира. Позже, я узнаю, что «в прошлое» таких переселенцев, как я не отправляют...»
Серия 2. Слои прошлого. ч-2 (17.04)
***
«... Моя вторая жизнь началась в конце двухтысячных, и опять в Москве.
Сначала, я был убежден, что попал в ту же Москву, что и покинул в родной жизни. И да, мое новое тело звали почти так же, только не «Ратимир», а «Ратмир». И даже с отчеством подфартило, тоже «Илья» батюшкой оказался. Разница началась с фамилии. Это тело Сильцовым обозвали. Дальше больше, возраст, Ратмиру было каких-то девятнадцать лет. Прошлый владелец тела был еще тем паразитом. Начав со школьных драк, парень пошел дальше, возглавив небольшую компашку отморозков. До полной уголовки он не добрался только чудом, но до этого было буквально полшага.