Людскими дарами питались духи и жерцы, то есть такие, что умели "жрець", то есть, вызывать духов и разговаривать с богами. Они же умели проводить обряды и, переодевшись в вывернутые шкуры волков и медведей, лапали бесплодных женщин, после чего многие из них рожали сильного, словно медведь, мальчишку или красивую девочку. У жерцов было несколько хат в овраге у подножия Вороньей Горы, и туда шли за ними, если желали принести жертву на самой горе, на камне кельтов или же перед деревом Макоши, напившись до одури медом, танцуя с волками и медведями. На вершине горы стояла только одна хата, в которой жили старые, бородатые ворожеи; это они по огню, по золе, по обожженным и белым палочкам, по внутренностям курицы или ягненка открывали самые тайные дела человеку, и среди них, самое главное – этого человека будущность. Жерцов любили за их веселье и склонность к игрищам; ворожеев боялись. Никто сам по себе, без жерца, не пошел бы на Воронью Гору даже днем, даже с самой большой жертвой не приблизился бы к почерневшему от крови камню или к дереву Макоши, называемой еще и Весной. Опять же, только жерцы и ворожеи знали, каким языком следовало к богам обращаться, какие при этом выполнять движения, как кланяться и как пританцовывать.
Макоша пугала даже больше, чем почерневший кельтский камень. Лет, где-то, за сотню до нынешних дней молния расщепила ствол вяза, и когда тот вырос в могучее дерево, внизу у него была крупная щель, напоминавшая женский срам. Кто-то обтесал две верхние ветви так, что останки их напоминали обвисшие груди. Верхушка вяза обломилась, а потом дерево засохло и теперь стояло множество лет, похожее на громадную женщину с огромными грудями и еще большей срамной щелью.
Костры пылали чаще всего у дерева Макоши. Поющие жерцы, переодетые в звериные шкуры, подводили к дереву богини мужчину, который нес в ладони капли собственного семени и вливал их в щель Макоши, чтобы обеспечить себе урожай на полях. Именно тут, под деревом, во время летнего солнцестояния, пьяные голые женщины забавлялись с волками и медведями. Хорошо было и тогда, когда новая семейная пара появлялась вместе с жерцами у священного дерева, и облизывала обмакиваемый в чесночный отвар вырезанный из дерева член, чтобы обеспечить себе множество детей и долгую жизнь. А кто же не желал иметь большую семью и жить долго и счастливо?
Воронья Гора заросла густым лесом, который тоже считался святым. К вершине проводила узкая и крутая, каменистая тропка. Рядом с нею лежало множество высохших звериных костей, людские черепа, а то и целые скелеты, пробуждая в идущих тревожное чувство. Страшной была не одна только тропа, но и сам густой, мрачный лес, населенный самыми разнообразными духами: кровососами-вомпежами и стригами, мамунами и убожатами, а также вечно замерзшими и голодными мертвецами, которые прибывали сюда из Нави.
Гизур был иной веры, чем местные. Его, как воина, который, если только не запятнает себя трусостью, погибнет в бою, ждала счастливая Валгалла, где он будет все время охотиться и вести великолепные бои. Только он уже слишком долго пребывал в этой стране, чтобы в его душу не проникло нечто из веры здешних людей. Богов, впрочем, могло быть много, но еще больше – самых разных злых духов. Один был владыкой на севере; а здесь могли править Макоша или Сварог. Потому пробормотал Гизур молитву Одину, несколько слов молитвы Сварогу и Макоши, объехал овраг, в котором стояли хаты жерцов, и направился к тропе на гору, которую теперь, в вечернюю пору, окружали туманы, а вершина тонула во тьме.