Раненный Дунин Бородатый, ползая по полу и оставляя на нем кровавый след, приблизился к ногам Пестователя, желая укрыть свою голову под плащ его, чтобы спасти свою жизнь. Сказал тогда Даго Ольту Повале:
- Отруби ему голову. У тебя в руке меч, и ты воевода.
Побледнел Ольт Повала, ибо было ему всего четырнадцать лет. Тем не менее, вынул он меч из ножен и на глазах у всех тремя ударами отрубил голову Дунину Бородатому. Тогда Даго Пестователь намочил свою рукавицу в крови Дунина Бородатого и пометил кровью лица Херима, Людки и всей своей челяди. А после того сказал:
- Теперь все мы помечены кровью Дунинов, и никто никому не станет здесь не люб. Играйте, - вновь приказал он музыкантам. Те заиграли, а Людка пошла по кругу, изгибая тело свое. Тем временем, убийственное сражение перенеслось из дворища на крепостную площадь, где разгорелось с удвоенной силой. Воины в синих туниках, которых нападение застало врасплох, побросали свои мечи на землю; некоторые из них пытались защищаться в конюшнях. Только ворота крепости закрыли наглухо, никто не мог сбежать, и если кто не бросил меча, падал мертвым.
Людка изгибалась в танце, дробила шажки в такт ударов в бубен, ее маленькие ножки в кожаных сандалиях размазывали кровавое пятно по полу. Даго набросил на нее тяжелый взгляд; Херим сладострастно облизывал губы языком. Оба представляли себе одно и то же: обнаженные стройные бедра, движущиеся под темно-зеленым платьем, вышитым серебряной нитью, девичьи маленькие грудки под белым шелковым кафтаном, на котором позванивали три золотые цепочки. Когда в танце ее руки вздымались вверх и двигались, будто два живых существа, тогда широкие рукава кафтана сдвигались вниз, и они могли видеть белые плечи женщины.
- Приведи ее в мою комнату, - сказал Даго Хериму.
Ведом ему был язык глаз, потому уставил он свой взор в глаза Херима. В них увидал он ненависть и страх. Только страха было гораздо больше, потому Даго и не вытащил свой Тирфинг из ножен.
Он направился через сени, освещенные пляшущим огнем факелов. Повсюду валялись людские останки, женщин и мужчин, из каждого угла доносился хрип умирающих. Ноги Даго скользили на лужах крови, сворачивающейся теперь на досках пола, он жадно втягивал в ноздри ее всепроникающий запах. И он уже не испытывал в себе радости убийства, охватившей его, когда отрубил он голову Дунину Толстому. Ведь, говоря по правде, никогда ему не нравились убийства и кровопролитие. Вот только был ли иной путь, чтобы добыть Познанию? Можно ли было иным способом построить государство, разбудить спящего великана и ввести его в историю? Добренький Голуб загубил свою державу, потому что разодрали ее богачи. Как объединить ее, как только не убийством и рубкой голов гордецов? Именно в этот момент он ни на миг бы не усомнился перед тем, чтобы отрубить голову и Хельгунде. Ну почему один-единственный миг слабости повелителя, щепотка проявленной к кому-то жалости тут же перерождалась в опасность не только для него самого, но и для всего государства? Ведь ясно же было, что когда-нибудь Карак пойдет на полян, чтобы потребовать наследие жены Голуба Пепельноволосого. По причине одного мгновения слабости всего лишь одного человека два войска встанут друг против друга и начнут кровавую битву. Погибнут сотни воинов, в то время, как могла бы погибнуть всего одна красивая женщина.
Даго прошел в свою комнату, которую постоянно охраняли два человека Спицимира. Там он бросил на пол окровавленный плащ, снял позолоченный панцирь и ремень, на котором висел меч. Расстегнул кафтан с кружевной отделкой на рукавах, так как показалось ему, что и на них видит он следы крови. Затем поглядел на свой обнаженный торс – тот был чистым и белым.
Открылась дверь, в комнату вошла Людка, затем дверь за ней закрылась. Казалось, щеки ее горят, губы были красными, словно женщина напилась крови, пролитой в сенях, через которую пришлось ей переходить. Ноздри у нее трепетали, в глазах Людки увидал Даго телесное желание.
Неспешными движениями сняла она с себя супружеский чепец, распустила свои темно-русые волосы, словно незамужняя девица. Вползла она меж колен Пестователя и начала гладить его беловолосую голову. Тогда он подтянул ей платье до самого пупка, и в прохладной комнате охватил его головокружительный и пробуждающий похоть теплый запах женщины. Потом повернул он ее и, наклонив ее спину книзу, вошел в женщину сзади, как жеребец входит в кобылу. Она первая познала наслаждение и выгнула спину дугой, дрожа всем телом. Он же еще долго входил и выходил из нее, поскольку давно уже не было у него женщины, и телесное желание оставалось в нем как бы приглушенным.