Я отодвигаю недопитое пиво.
— Давайте поговорим о чем — нибудь другом. Мне нужно отвлечься от своей жизни.
— Нам нужно куда — нибудь сходить, — предлагает Симона. — Настоящий девичник. Смех и танцы. Может быть, ты познакомишься с мистером “Любовь с первого взгляда”, или мы могли бы пригласить нового тренера, — она приподнимает брови.
Я рассказала девочкам о нашей стычке с Шейном на футбольном поле и о том, что он отвез меня в больницу. Я не стала рассказывать им, как излила душу или о постыдном факте, что обняла его на парковке спортивного комплекса и не отпускала.
Я списываю это на эмоциональный перегруз и кратковременный психический срыв. Они никогда не узнают, как сильно я нуждалась в этих объятиях и как сильно он, вероятно, их ненавидел. Это первое объятие с парнем, с тех пор, как я рассталась со своим бывшим перед возвращением из Нью — Йорка, и это было приятное объятие, даже если Шейн ненавидел каждую секунду, пока я держалась за него. Прошло действительно много времени, с тех пор как я чувствовала себя в безопасности и не одинокой, и, что удивительно, в тот краткий миг именно так я себя и чувствовала в его крепких объятиях.
— Я могу позвонить Джону и попросить его пригласить друзей, — любезно предлагает Кармен, как будто это может помочь в моем отчаянном положении.
— Я не могу. Коул привезет детей обратно в любое время. Ему нужно заниматься, так как он пропустил много занятий на этой неделе. И я не буду приглашать Шейна Картера потусоваться. Он футбольный тренер Коула, и я почти уверена, что он постоянно хмурится.
Симона фыркает.
— Сварливый или нет, но он горяч. Все эти мускулы, сильная челюсть и проницательные глаза.
Кармен вмешивается, игнорируя Симону.
— Разве Шейн не будет на вечеринке тренера Кавано и Клары?
Я ударяюсь затылком о спинку стула. Эти девчонки зациклились на Шейне. Серьёзно.
Я не хочу думать о Шейне. Если бы мне пришлось признать это, я бы согласилась. Он горяч, но не более того. Он помог мне, когда я в этом нуждалась. Я до сих пор понятия не имею, почему он вообще был там в тот день, но, несмотря на это, он один из тренеров Коула.
Он будет на вечеринке? Скорее всего, но мне всё равно. ТК и Клара устраивают вечеринку для команды каждый год перед началом сезона. Время для сплочения команды и всего такого. ТК — серьезный тренер. Игра сугубо деловая, но его игроки принадлежат ему на весь сезон, и он относится к этому так же серьезно.
После похорон они с Кларой спросили, придем ли мы с детьми на вечеринку, чтобы тихо почтить память моего отца, что ему бы понравилось. Те, кого он любил, праздновали игру, которую он любил. Он не хотел похорон или большого собрания, но с этим он был бы не против.
— Я предполагаю, что он там будет, но вечеринка в честь команды и начала сезона. Только ТК, Клара, Коул, дети и я знаем, что мы почтим память моего отца. Мне нужно сосредоточиться на том, чтобы быть хорошим примером и обеспечивать стабильную обстановку, а не бегать за парнями, как какая — нибудь отчаявшаяся женщина.
Я отклеиваю этикетку со своего теплого пива.
— Я просто хочу, чтобы всё это закончилось, — шепчу я, чувствуя тяжесть всего этого. Я не плакала с того дня, как похоронили моего отца, но комок в моём горле увеличивается с каждой минутой и вот — вот взорвется при малейшем дополнительном надавливании.
— Мы знаем, — Кармен гладит меня по плечу. — Может, нам лучше пойти, чтобы ты могла принять горячую ванну, прежде чем дети вернутся домой.
Мы прощаемся, я наполняю ванну и погружаюсь в неё, пытаясь очистить свой разум. Я делала всё возможное, чтобы детям было весело, и, кажется, у них всё в порядке. Они тоже попрощались со своим отцом, но помнят человека, которого видели только на экране.
Это то, что печалит меня больше всего. У меня остались воспоминания о человеке, который показал мне, что значит быть любимой. У детей есть Коул и я, но скоро останусь только я. Моя работа — защищать их и показывать им, что значит быть любимыми, и я до смерти боюсь, что всё испорчу.
Я уехала из Нью — Йорка, когда папа больше не мог заботиться о себе. Я пообещала ему, что буду заботиться о них и проявлять к ним любовь, которую он проявил бы, если бы мог. Делать это в одиночку — самое трудное и ужасающе одинокое дело, которое я когда — либо делала.
Мне двадцать пять, и вместо того, чтобы гулять, встречаться и планировать приключения, я молюсь о том, чтобы не испортить жизнь четверым потрясающим детям.