Будучи в самом эпицентре сновидения, я понимала, что это сон. Только, как бы не пыталась, не могла проснуться. Мучилась, старалась вырвать себя из кошмара, сгорала от разрывающих душу чувств: страха, стыда, паники. Переживала этот день раз за разом и просыпалась, лишь когда за спиной во сне закрывалась дверь.
Холодный пот выступил на высоком лбу, и капля медленно скользнула вдоль виска. Лежа на спине, я смотрела на потолок, не моргая и широко раскрыв глаза. От пережитого кошмара тело сотрясала мелкая дрожь, но сил пошевелиться просто не было. Я уже давно перестала задаваться вопросом: почему? Единственным, что еще кружил в мыслях, был: когда?
С каждым днем становилось только хуже. Я перестала спать. Вернее, не могла заснуть, потому что понимала: ночь не принесет успокоения, лишь очередной кошмар. Аппетит пропал ведь в каждом запахе я чувствовала въевшийся в носовые пазухи бергамот. Загружая себя работой, репетициями и тренировками, я давила внутреннюю боль, пытаясь отвлечься. Но он не позволял. Мистер Смитт упорно и методично разрушал мое и без того пошатнувшееся равновесие. Мучать меня в школе ему показалось мало. Теперь я видела его в магазинах, на пробежке и прогулке в парке. Злилась, пыталась игнорировать, но ничего не получалось. Одним только взглядом ему удавалось посеять в моей душе зерна страха и подтолкнуть к тянущей на дно депрессии.
Из-за редкого и беспокойного сна и почти полного отсутствия аппетита, нагрузок и стресса организм начал давать сбой. Я все чаще чувствовала себя на грани обморока, сильно похудела, из-за чего выслушала не одно замечание костюмерши, стала раздражительной и грубой. И явственно понимая, что стою на грани срыва, я загружала себя все больше и больше.
Но самым страшным в волнительный период перед поступлением было то, что я перестала рисовать. Совсем. Вот уже несколько недель без единого эскиза…
Родители, заметив изменения в моем поведении, списали все на обычный стресс, который настигает каждого выпускника. Они старались подбодрить так, как считали правильным, постоянно повторяя, что все это ради будущего. Нужно лишь потерпеть. Еще немного и еще чуть-чуть. Я же, слыша это, набрасывала на бледное лицо вымученную улыбку и все больше замыкалась в себе. Нервное напряжение выжгло слезы, я перестала плакать и вместо этого молча копила внутри негатив.
В отличии от каждого продуманного шага мистера Смитта, мой план был предельно прост. Время. Спасти меня могло только время. Я считала дни до отъезда из нашего маленького города, где за каждым твоим шагом кто-то следит. Где любой твой проступок станет известен всем еще до того, как ты решишься кому-нибудь рассказать. Здесь ничего не прощают. Здесь тебя жалеют, осуждают, ненавидят и любят либо все, либо никто. Но не смотря на причину сплетен, будь то ошибка или повод для гордости — все в этом городе обязательно перемоют твои косточки и с удовольствием посплетничают, а мерзкий шлейф пересудов зловонной дымкой будет тянуться за тобой и твоей семьей еще долгие месяцы. Поэтому весь мой план строился лишь на одном — время.
День премьеры наступил незаметно.
После сумбурной ночи, где сновидения были перемешаны с кошмарами, я проснулась довольно рано. Нужно успеть привести себя в порядок: смыть с кожи липкий пот и тщательно замаскировать темные круги под глазами. Сердце тревожно стучало в груди, отправляя сотни мурашек по бледной коже. Но сегодняшнее волнение было другим, скорее приятным, чем вызывающим тошноту.
Быстро собравшись я спустилась на кухню. Пахло изумительно, мама делала мои любимые вафли.
— Доброе утро, Эмми.
— Доброе. Мам, пахнет просто невообразимо.
Она улыбнулась и положила два рифленых квадратика на тарелку. Щедро полила их сиропом и пододвинула ближе ко мне.
— Ты сегодня рано, детка.
— Да, перед уроками миссис Портер просила забежать в студию.
— Она волнуется? — мама налила кофе и присела на стул напротив.
— Безумно.
— А ты? — вопрос был с подвохом, я чувствовала это. Отложила вилку и подняла голову.